Глава 5. Танец пыли в свете фонаря
Теперь они понимали друг друга без слов. Знаки стали тоньше, но глубже. Минхо больше не искал их целенаправленно; он просто жил, зная, что его тихое существование наблюдают, и в этом наблюдении был странный уют.
Он принёс из сада несколько голых, причудливо изогнутых веток и поставил их в высокую вазу на камине. На следующее утро одна из веток, самая хрупкая, была украшена. На её тонкий сучок был надет крошечный серебряный колокольчик, старинный, почерневший от времени. Минхо аккуратно дотронулся до него. Звон был таким тихим, таким высоким, что казался звуком самого света. Он понял — это благодарность.
Он стал чаще выходить в сад, даже в промозглые дни. Он чувствовал, как присутствие следует за ним. Не как тень, а как лёгкое изменение давления в воздухе, шелест листьев, который прекращался, когда он оборачивался. Однажды, сидя на той самой скамейке, он рассказал в пространство о своей первой танцевальной школе, о запахе деревянного пола и слышимом сквозь стены шуме города. Он говорил не о боли, а о хороших воспоминаниях. О том, что было до.
В ответ ветер стих, и на мгновение в саду воцарилась абсолютная тишина, будто мир затаил дыхание, слушая его.
Как-то вечером, когда темнело рано и фонарь за окном уже зажёгся, Минхо не включил свет в гостиной. Он сел в кресло и смотрел, как пылинки, поднятые его движением, кружатся в столбе жёлтого света от уличного фонаря. Они танцевали — бесцельно, подчиняясь невидимым потокам воздуха.
И тогда он увидел. Вторая группа пылинок, в нескольких шагах от него, начала двигаться иначе. Не хаотично, а выписывая в воздухе чёткую, повторяющуюся траекторию. Круг, затем спираль, затем нечто, напоминающее падающий лист. Это был танец. Маленький, призрачный балет, исполняемый для него одного.
Минхо замер, боясь дыханием спугнуть это чудо. Он смотрел, как пыль рисует в свете историю, которую нельзя рассказать словами. Это было прощание с грацией, с движением, с телом, которое больше не подчиняется. Это была элегия, и он понял каждую её ноту.
Танец длился не больше минуты. Затем узор распался, и пылинки снова закружились беспорядочно.
В горле у Минхо встал ком. Он медленно поднял руку и в свете фонаря попытался повторить то спиральное движение. Его пальцы дрожали, линия вышла ломаной. Но в этот раз не было горечи. Была лишь тихая, щемящая ясность.
Он опустил руку. В комнате пахло мокрыми листьями и холодным стеклом. Запах корицы почти исчез, растворился, уступив место чистому, зимнему воздуху.
Он понял, что стал свидетелем не просто знака. Он стал свидетелем последнего выдоха. Последнего воспоминания о движении, которое кто-то когда-то любил так же сильно, как и он. И в этом разделённом, безмолвном горе была невыразимая красота. Они оба отдавали своё прошлое на суд тишины, и тишина принимала его, превращая в танец пыли.