Глава 4. Слова, написанные инеем
После того вечера диалог перешёл на новый уровень. Минхо почувствовал не просто присутствие, а внимание. Острое, глубокое, следящее за каждым его движением. Он начал замечать новые знаки.
Как-то утром он обнаружил, что книга стихов раскрыта на другом месте. Не на странице с фонарём, а на стихотворении о первом инее. И строчка «зима стучится в наши двери» была подчёркнута едва заметной, волнистой линией, будто кто-то водил по ней холодным пальцем.
Ноябрьский воздух становился колючим, и Минхо, наконец, включил отопление. Старые чугунные батареи зашипели и затрещали, наполняя комнату сухим теплом. Однажды, проснувшись рано утром, когда в квартире ещё стоял предрассветный синий полумрак, он увидел это.
На холодном стекле окна, за которым бушевала зима, был написан один-единственный иероглиф. Он был выведен аккуратно, с идеальными линиями, будто резцом по льду. Слово «тоска».
Минхо замер, глядя на хрупкое послание, которое должно было растаять с первыми лучами солнца. Это был не рисунок, не символ. Это было слово. Первое прямое слово за всё это время.
Он не смахнул его. Он сел напротив и смотрел, как солнечный свет медленно пожирает контуры, делая их размытыми, а потом и вовсе превращая в мокрый след на стекле. Но слово отпечаталось у него в памяти.
В тот же день он снова полез в коробку с вещами прошлых жильцов. Раньше он лишь бегло её просматривал, теперь же он перебирал каждую бумажку с щемящим чувством предвкушения. И нашёл. Внутри старого путеводителя по Парижу, засунутый между страниц, лежал сложенный вчетверо листок. Это было письмо. Вернее, черновик письма, написанный тем же уверенным почерком, что и фраза на форзаце книги.
«...я знаю, что обещал вернуться к следующей осени. Знаю, что мы должны были поехать смотреть на клёны в Кенбуккуне. Но что-то пошло не так. Врачи говорят, что это не лечится. Просто... случайность. Я не хочу, чтобы ты помнила меня больным. Я хочу, чтобы ты помнила меня тем, кто писал тебе эти письма. Просто представь, что я уехал очень далеко. И, может быть, в следующей жизни мы встретимся, чтобы выпить чаю под теми самыми клёнами...»
Письмо обрывалось. Оно так и не было отправлено.
Минхо сидел с этим листком в руках, и по его спине бежали мурашки. «Обещал вернуться к следующей осени...» Его собственное несбывшееся обещание — сцена, карьера. И вот — другое. Обещание вернуться к любимому человеку, которое растворилось в жестокой «случайности». Две разные трагедии, один и тот же вкус пепла на губах.
Он аккуратно сложил письмо и положил его обратно в книгу. Теперь он понимал. Его незримый сосед не просто тосковал. Он не успел попрощаться.
Вечером Минхо сделал то, что не делал никогда. Он заварил два пакетика чая, сделал его крепким и ароматным, и поставил вторую чашку не на столик, а прямо на подоконник, под то самое стекло, где утром было написано ледяное послание.
— Я понял, — тихо сказал он, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Мы оба не смогли сдержать своих обещаний.
В отражении за его спиной, в глубине комнаты, на мгновение дрогнула тень. Не угрожающе, а будто кто-то с облегчением опустил плечи. И запах корицы, сладкий и горький одновременно, заполнил собой всё пространство, смешавшись с паром от двух чашек, стоящих на остывающем стекле.