Глава 3. Отражение в пустой чашке
Присутствие в доме стало привычным, как узор на обоях. Но с появлением каштана на полке что-то сместилось. Тишина между Минхо и незримым соседом стала насыщенной, почти слышной. И эта насыщенность всё настойчивее выталкивала наружу его собственные, запечатанные воспоминания.
Он больше не просто существовал в квартире; он начал в ней жить. И жизнь эта требовала места. Решив освободить угол в кладовке, он вытащил оттуда свой собственный, пыльный спортивный кофр. Тот самый, что стоял нетронутым с дня переезда.
Расстегнув молнию, он почувствовал запах затхлого воздуха и старой ткани. Сверху лежала обычная спортивная форма. Но под ней, аккуратно сложенным, лежало нечто иное. Костюм. Чёрные, узкие брюки из плотного, но мягкого материала и такая же чёрная водолазка с длинными рукавами, на локтях которых протерлись едва заметные потертости. Это не была одежда для тренировок. Это была униформа для выхода на сцену.
Он не стал его вытаскивать, лишь провел ладонью по ткани, ощутив под пальцами память о другом себе. Рядом, в отдельном кармашке, лежала пара старых, элегантных полуботинок на тонкой, гибкой подошве. Подошва была стёрта особым образом — с внутренней стороны, как бывает у тех, кто много двигается в боковых стойках и плавных разворотах. Он взял один ботинок в руку. Он был невероятно лёгким.
Он не стал рыться дальше. Он просто сидел на полу кладовки, держа в руках этот ботинок, этот артефакт из прошлой жизни. Он смотрел на протёртую подошву и чувствовал не боль, а странную пустоту, будто смотрел на фотографию незнакомца.
Весь последующий день он был рассеян. Он подошёл к большому зеркалу в прихожей, перед которым когда-то, в другой квартире, отрабатывал движения. Теперь в нём отражался просто молчаливый человек в мятом домашнем свитере. Он медленно поднял руку, попытавшись повторить обрывок давно забытой связки — плавный взмах, волну, идущую от плеча к кончикам пальцев. Его тело ответило скрипом и одеревеневшей жесткостью. Движение вышло угловатым, робким, полным невыразимой неуверенности. Тень былого изящества лишь подчеркнула нынешнюю скованность. Он резко опустил руку и отвернулся.
Вечером он заварил чай, но не сел в своё кресло. Вместо этого он поставил обе чашки на низкий столик и сел на пол рядом, прислонившись спиной к дивану. Он сидел так, поджав колени, и смотрел на пар перед второй чашкой. Оно таяло, и таяло, и таяло, будто его кто-то невидимо вдыхал.
Когда он наконец поднялся, чтобы лечь спать, его взгляд упал на полированную поверхность столика. Рядом с его собственной чашкой, из которой он пил, стояла вторая — пустая. Но на её дне, куда он точно не клал ничего, лежал маленький, засушенный цветок. Крошечная фиалка, почти рассыпавшаяся от времени.
Он не тронул её. Он просто стоял и смотрел. Этот хрупкий, безмолвный ответ на его немую исповедь из прошлого был понятнее любых слов. Два осколка разных жизней, две несбывшиеся осени, нашедшие друг друга в тишине старой квартиры.