Глава 2. Язык теней и тишины
С тех пор в квартире установился странный, никому не ведомый ритуал. Минхо стал ставить вторую чашку. Такую же глиняную, как его собственная. Он наливал в неё горячей воды, бросал туда щепотку чайных листьев и одну короткую палочку корицы. Пар от двух чашек теперь поднимался к потолку, смешиваясь в причудливом танце.
Он не знал, зачем он это делает. Возможно, это был жест признания. Возможность, пусть и призрачная.
Однажды утром он обнаружил, что чашка сдвинута. Всего на сантиметр, не больше. Но след от её дна на полированной поверхности столика был чётко виден, а рядом лежал засохший кленовый лист, алый, как капля крови. Он был идеальной формы, будто его аккуратно сорвали и перенесли сюда, минуя осеннюю грязь. Минхо взял его в руки. Лист был хрупким и шершавым, настоящим. Это был не сон.
— Спасибо, — прошептал он в пустоту комнаты.
Ответ пришёл вечером. Минхо оставил на столике, рядом с книгой стихов, свой блокнот для эскизов и карандаш. Просто так. Как предложение. На следующее утро он с замиранием сердца подошёл к нему. Страница была чиста. Но когда он взял в руки карандаш, то почувствовал — грифель был сточен. Совсем немного, будто кто-то невидимый водил им по бумаге, пытаясь что-то начертить, но сил хватило лишь на это.
Он вышел в сад. Воздух был холодным и прозрачным. Ветер срывал с деревьев последние листья, и они кружились в немом отчаянии. И тут он увидел. На земле, под окном его квартиры, опавшие листья были собраны в чёткую, невозможную для природы форму — стрелу. Она указывала на старую каменную скамейку в самом дальнем углу сада, почти скрытую ветвями плакучей ивы.
Сердце забилось чаще. Он последовал за немым указанием. На сиденье скамейки, там, где должно было сидеть человеческое тело, лежал один-единственный плод — глянцевый, коричневый каштан, выпавший из своей колючей оболочки. Он лежал точно посередине, будто его кто-то специально положил. Подарок. Знак.
Когда он вернулся в квартиру с каштаном в руке, его встретил знакомый, тёплый запах корицы. Он был сильнее, чем обычно, и стоял в прихожей густым, почти осязаемым облаком. Минхо поставил каштан на полку, рядом с книгой. Комната наполнилась молчаливым пониманием.
Он сел в своё кресло. Сумерки сгущались, окрашивая стены в сиреневые тона. Он не зажигал свет. Он просто сидел и смотрел, как две струйки пара от двух чашек медленно тают в сгущающихся сумерках. Он был абсолютно один. Но впервые за многие месяцы его одиночество не было пустотой. Оно было наполнено тихим диалогом. Диалогом, который вёлся на языке опавших листьев, сдвинутых чашек и незримого дыхания в полумраке.
И в этой тишине ему почудился ответ на ту боль, что он так долго носил в себе. Не словами. А ощущением, что кто-то здесь, в этих стенах, понимает его без всяких слов. Кто-то, чьё осеннее обещание тоже когда-то не сбылось.