Глава 1. Обещание, которое не сбылось
Осень входила в город не спеша, крадучись. Она не объявляла о себе шумными ливнями или резким ветром. Нет. Она просачивалась сквозь щели в старых рамах, оседала тонкой пыльцой на подоконниках и окрашивала свет в густой, медовый оттенок, который обманывал — казалось, будто в комнате тепло, хотя воздух уже отдавал ночной прохладой.
Минхо заметил это в первое же утро. Он проснулся от непривычной тишины. Не той, что была в его старой, шумной квартире, а глубокой, плотной, словно его закутали в вату. Луч солнца, пробившийся сквозь высокое окно, поймал в свои сети мириады пылинок, танцующих в воздухе медленный, почти церемониальный танец. Он лежал и смотрел на них, чувствуя, как странное спокойствие смешивается с гнетущей пустотой. Он снял эту квартиру именно ради этого — ради тишины, которая должна была заглушить шум в его собственной голове.
Его ритуал родился сам собой, на второй день. Без мыслей, почти на автомате. Он вскипятил воду в стареньком эмалированном чайнике, что достался от прошлых жильцов, и засыпал в глиняную чашку щепотку чёрного чая, палочку корицы и кружок сушёного яблока. Пар, густой и ароматный, поднимался к его лицу, становясь единственным движением в застывшем мире. Он сел в своё кресло у окна, с которого открывался вид на крошечный, заброшенный садик, и принялся пить, чувствуя, как тепло разливается по телу, но не достигает самого главного — той ледяной глыбы, что затаилась где-то глубоко внутри.
Именно тогда он впервые это почувствовал. Не звук, не видение. Чувство. Острое, неоспоримое ощущение, что он — не один. Будто кто-то только что вышел из комнаты, оставив после себя лёгкое колебание воздуха, едва уловимый след. Он медленно обернулся. Никого. Только вмятина на диванной подушке напротив казалась чуть глубже, чем следовало бы. «Показалось, — подумал он, отводя взгляд. — Отвык от тишины».
На третий день он, наконец, решился заглянуть на антресоль. Там, в пыльной картонной коробке, пахнущей нафталином и временем, лежали осколки чужой жизни. Старые журналы, счёт от прачечной десятилетней давности, сломанная лампа. И среди этого хлама — книга. Тонкий сборник осенних стихов в потрёпанном переплёте.
Он отнёс её к своему креслу. Листая страницы, он увидел, что они испещрены карандашными пометками. Но это были не слова. Это были рисунки. Крошечные, сделанные на полях с удивительной нежностью: летящий на юл гусь, одинокий фонарь в тумане, отпечаток кошачьей лапы на мокром асфальте. Каждый рисунок был историей, рассказом без слов, полным такой же тихой тоски, что жила и в нём самом.
И тогда он нашёл её. На форзаце, выведенную чёрными, уже выцветшими чернилами, фразу, от которой что-то ёкнуло у него внутри:
«Осень — это обещание, которое не сбылось».
Он сидел, держа книгу в руках, и смотрел в окно. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стволы клёнов в багрянец. Воздух в комнате сгустился, наполнился тем самым «обещанием». Он почувствовал лёгкий, едва уловимый аромат — не его чая, а чистой, одинокой корицы. Он исходил откуда-то из глубины комнаты.
Минхо не испугался. Напротив. Он бережно положил книгу на низкий столик рядом с собой, повёрнутой к пустому дивану.
— Ты тоже ждал чего-то? — тихо спросил он в тишину.
Ответа не последовало. Только луч заходящего солнца дрогнул, осветив страницу с той самой надписью, и на мгновение Минхо показалось, что тень на противоположной стене стала чуть гуще, приняла очертания человеческого плеча.
Он допил чай. Горечь во рту смешалась со сладостью корицы. Он был один в старой квартире, полной теней и чужих воспоминаний. Но впервые за долгое время его одиночество не было пустым. Оно было наполнено чьим-то незримым, молчаливым присутствием. И в этом была странная, щемящая утешительность.