Чародеи

С исчезновением отца Гаррета из-под стражи по пути в рудники в замке Ветров поднялась новая волна пересудов. "Сбежал", — шептались одни. "Его устранили свои же, чтобы не болтал", — кивали другие. "Его выкупила какая-то третья сила", — строили самые смелые догадки. Для Алии это была слабая надежда — значит, старик жив. Для Гаррета — новый виток беспомощной ярости и подозрений. Кто? Зачем? Он замкнулся ещё больше. Он не просто избегал Алию — он вычеркнул её из своей реальности. Он занял место отца в его скромной, но уважаемой мастерской в городе, зарывшись в работу с металлом и магией сплавов с таким остервенением, будто пытался выковать новую реальность, где предательства не было.

Алия наблюдала за ним издалека, через слухов и редких встреч в городе, когда он, запачканный копотью и сосредоточенный, нёс связки инструментов. Её собственная жизнь в замке казалась ей выхолощенной и пустой. Интриги при дворе, холодные беседы с матерью, ядовитые уколы Лиранель — всё это потеряло вкус. Ей не хватало его наглого смеха, их словесных дуэлей, даже его раздражающей правоты. Она скучала. И это чувство было новым, неприятным и тоскливым.

Неожиданным отвлечением стал визит старого лорда Бартимеуса, влиятельного аристократа с далёких Северных островов, и его сына, Кирилла. Визит был якобы деловым, но по сути — светским. Лорд Бартимеус был эксцентричным стариком, коллекционировавшим редкие виды музыкальных кристаллов, а его сын...

Кирилл Бартимеус был странностью. Юноша лет девятнадцати, с мягкими, почти женственными чертами лица, светло-карими задумчивыми глазами и тихим, melodic голосом. Он был вежлив, начитан, мог поддержать разговор о магической теории или истории искусств. Но временами... временами его взгляд становился отсутствующим, стекленел, устремляясь в никуда. И тогда он мог произнести нечто совершенно бессвязное.

Обед в честь гостей был чопорным и скучным. Алия сидела, отодвинувшись в тени, наблюдая, как Дориан ведёт беседу с лордом Бартимеусом, а Эмили с холодной любезностью расспрашивает Кирилла о его увлечениях.

— ...и потому резонансная частота синего кварца, конечно, отличается, — тихо говорил Кирилл, аккуратно разрезая мясо. — Но если его совместить с вибрацией застывшего света, можно получить стабильный магический проводник, который...

Он замолчал. Его нож и вилка замерли в воздухе. Взгляд ушёл куда-то за спину Алии, в каменную стену. Его губы шевельнулись без звука.

— Кирилл? — мягко позвала Эмили.

Он вздрогнул и медленно перевёл на неё взгляд. На его лице было детское, растерянное удивление.
— Простите. Это... видение. Оно иногда приходит.

— Видение? — с лёгкой насмешкой в голосе переспросил Озан, сидевший напротив.

— Да, — просто ответил Кирилл, как будто говорил о дожде. — Там... большая птица с клювом из чёрного льда. Она плачет кровавыми слезами над пустым гнездом. Грустно.

За столом повисло неловкое молчание. Лорд Бартимеус смущённо откашлялся.
— Прошу прощения. У моего сына... особый дар. Иногда он видит отрывки. Символы. Мы научились не придавать им большого значения.

Вечером, когда гости разошлись по отведённым покоям, Алия, не в силах усидеть на месте, вышла в Зимний сад. Лунный свет пробивался сквозь стеклянный купол, окрашивая всё в серебристо-синие тона. И там, у фонтана с застывшими магическим образом струями, она снова встретила Кирилла. Он стоял, глядя на воду, его профиль в полумраке казался хрупким и печальным.

— Не спится? — тихо спросила Алия, подходя.

Он обернулся и улыбнулся ей, и эта улыбка была удивительно тёплой и нормальной.
— Мисс Грейс. Нет, не спится. Здесь... спокойно. Камни не кричат.

— Камни? — она присела на край фонтана.

— Да. В нашем замке на островах они всё время шепчут. О море, о штормах, о давно умерших предках. Здесь они молчат. Или говорят очень тихо. — Он сел рядом. — А вам? Вам не дают покоя голоса?

Алия насторожилась.
— Какие голоса?

— Те, что внутри, — он посмотрел на неё своими ясными, сейчас абсолютно адекватными глазами. — Голос вины. Голос тоски. Голос злости на того, кто отвернулся. Они громче любых камней.

Она замерла. Он видел. Не сквозь стены, а сквозь её защиту.
— Ты... ты всё это видишь?
— Не вижу. Чувствую. Как цвет. Вина — она серая, тяжёлая. Тоска — синяя и холодная, как этот сад. А злость... — он покачал головой, — ваша злость сейчас не красная. Она... фиолетовая. Глубокая. И направлена больше на себя, чем на него.

Алия слушала, завороженная и напуганная одновременно. В его словах была пугающая убеждённость. И в этот момент в памяти у неё всплыл образ — предрассветный плац, леденящий холод, фигура в лохмотьях, тыкающая пальцем в небо...

— Подожди, — перебила она его, поднимая глаза. — Ты... Мы уже встречались. Не здесь. У ворот. Ты говорил тогда... про "Большого Хуя в небе".

На лице Кирилла не промелькнуло ни смущения, ни удивления. Только лёгкая, печальная улыбка.
— А, — произнёс он мягко. — Да. Это был я. Точнее, одна из моих... более шумных масок. Вениамин. Он выходит, когда видения слишком сильны, а мир вокруг слишком громок. Он говорит то, что я не могу, не рискую облечь в приличные слова. Он — мой крик, завёрнутый в бред.

Алия смотрела на него, на этого утончённого, вежливого аристократа, и не могла соединить его с тем безумным оборванцем.
— Но... зачем? Почему ты там был?
— Я везде бываю, где собирается боль, — ответил он просто. — Она притягивает меня, как металл — магнитом. А там, у ворот, её было... целое море. От того человека в кандалах. От его сына. От вас. — Он посмотрел на неё. — Вениамин увидел связь. Самую прочную, какую только можно увидеть. Он назвал её так, как умел. Грубо, но точно.

— Ты сказал тогда, что мы... поженимся, — Алия произнесла это шёпотом, словно боясь, что стены услышат.

Кирилл кивнул.
— Вениамин редко ошибается в таких вещах. Он видит не будущее, как по расписанию. Он видит... возможные нити. Самые крепкие. Самые яркие. И нить между вами двумя... она не порвалась. Она натянута до хруста, залита ядом недоверия, но она — живая. И она светится так, что слепит даже сквозь его... э... специфическую лексику.

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его взгляд снова стал отстранённым.
— Он снова здесь. Вениамин.

— Что? — Алия почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

Голос Кирилла изменился. Стал чуть выше, с хрипотцой, интонации стали резче, грубее, как у того самого юродивого.
— Большой Хуй снова говорит! — выпалил он, и его тело дёрнулось. — Буря! Да не простая! Из глаз вылетит! Тот, у кого ледяные зенки, — его глаза станут печками! Сжечь захочет всё! А тот, кто с кувалдой в руках и с дырой в груди, — он будет ломать! Не стены... стены ему похуй! Он душу будет ломать! Свою! И её! — он ткнул пальцем в Алию. — И выберет, блять... выберет тогда... или всё спалит, или сам в огне сгинет! А ты, снежная дева, посередине! Растаешь или... или станешь осколком льда, которым горло перережешь! Поняла?! И гнездо-то не пустое! В нём... в нём...

Он затрясся, схватился за голову и с силой выдохнул. Когда поднял лицо, в глазах снова был тихий, печальный Кирилл.
— Простите. Он... иногда бывает чрезмерен. Но суть верна. Буря близко. И в ней сгорят многие маски. Вам придётся решать, кем быть — водой или льдом. И помните про гнездо. Оно... ключ ко всему.

Он поклонился, уже полностью собравшийся, аристократичный, и вышел из сада, оставив Алию в полном смятении. Теперь она знала. Её таинственный пророк и безумный юродивый — один человек. И его слова, обёрнутые то в бред, то в изысканные предупреждения, сходились в одну жуткую картину. Буря. Выбор. И она в центре. И где-то там, в этой надвигающейся тьме, была ещё и невидимая нить, связывающая её с тем, кто её сейчас ненавидел больше всех на свете.