3.11
«Снова бьют «Калаши», своими редкими очередями поднимая стаи залетных птиц. Снова голодный желудок урчит, мешая хорошенько выспаться. А, выспаться жизненно необходимо. Просто обязательно и все тут! Так сказал капитан Худа, который теперь командует их ротой, вместо, павшего в бою капитана Первака. Так и сказал:
- Мужики, завтра начинаем штурмовать Грозный! Необходимо выспаться!
Черт, страшно-то как... Столько боев позади, столько товарищей осталось в земле этой, и, казалось бы, чего бояться? Ведь не в первый бой пойду, не во второй, не в пятый... А, наоборот! Чем дальше, тем страшнее. Чем больше смертей повидал, тем боязней. Столько уже пройдено. Осталось, кажется, чуть-чуть совсем, а, вдруг, именно сейчас мне суждено... Е-мое, как же страшно. Аж, руки трясутся. Интересно у остальных также? Да, неее! Только посмотри на них: Худа, вон, сидит – через половину лица шрам от осколка гранаты, другая половина обожжена вся, а он сидит и АКМ, как ни в чем не бывало, чистит. Лишь, сигаретой затянется, а затяжка на половину сигареты той. Это какие же легкие надо иметь? О, смотрит на меня:
- Спать, Камнев, я сказал! - гаркнул Худа.
- Есть спать, товарищ капитан!
Закрываю глаза, а мысли из головы не уходят. Перевернусь на другой бок. О! Вот, Леха Харя, Харченко Алексей, наш тоже, ВДВшник – ручища, как мои две, он в караул заступает. Что-то рассказывает парням, анекдот наверно какой-нибудь, они все у него ниже пояса, но мужики заржали в голос. Смешно видать, а может нервное напряжение сказывается.
- Тихо, мать вашу, кони! Пасти заткнули свои, пока я вам их сам не позатыкал, - орет на них Худа.
Парни не обижаются. Слово капитана – закон, к тому же такого. Худа, ведь, боевой капитан, на теле, как и на лице живого места нет, Афган прошел. Из таких мужиков, как говориться, гвозди, только, делать.
Да, у нас все бойцы – не бойцы – кремни. Васька Кот, Русик, Витя Питбуль... Смотрю на этих парней и думаю: а они боятся? И не могу себе такого представить. Не вяжутся у меня эти суровые лица со страхом. Не могут они трястись, как я, хотя тоже знают, что завтра на штурм города идем, а эти вахабиты, будь они прокляты, так просто столицу свою не отдадут.
И, оттого, что парни наши не боятся ни фига, еще стыднее становится за себя. А, потом понимаю: да, они, на меня так же смотрят и думают про себя, мол: «Камень не боится ничего, сто процентов!» И легче становится на душе от таких мыслей, улыбаюсь даже про себя. Этим и живы еще! Командный дух, мать его растуды!
Только задремал, кто-то за плечо уже трясет.
«Блин, вставать уже, моя очередь в караул заступать, а только, ведь, глаза сомкнул, кажется!» - просыпаюсь. Леха стоит:
-Пора? - спрашиваю я его.
- Да, не, покурим пойдем, лейтеха! Худа спит! Базар есть! Пойдем! - настойчиво зазывает он меня.
Встаю. Отходим за угол. Наша рота заняла разрушенную школу. Вон, даже парты горелые в углу валяются. Закуриваем.
- Че за базар? - спрашиваю я.
Харя мнется с ноги на ногу. Это выглядит довольно комично: огромный детина, на голову выше меня и в плечах в два раза шире, хотя меня тоже маленьким не назовешь, в нерешительности подбирает слова.
- Ты что, Харя, на танец меня хочешь пригласить? Извини, брат, я не по этим делать, - скалюсь я.
- Слушай, Колюха, ты вроде пацан нормальный... - отвечает он.
- Так, интересное начало.
- Не перебивай! Задрал уже! - психует Леха. - Тут, короче, вот дело какое: не могу я больше тут! Сил нет моих, Камень, слышишь?
Я, с удивлением, смотрю на товарища. Полчаса назад анекдоты травил про девок, а сейчас стоит, чуть не визжит, глаза, вон, на мокром месте. Я раньше и предположить не мог, что у этого бугая, вообще, эмоции есть. Я жду, что он скажет дальше.
- Не могу, я, Камень! - повторяет Леха. - Все, кончился, понимаешь? Чую, что, если завтра пойду в бой, он последним для меня будет! Задницей чую, Коля! А я жить хочу! Я достаточно навоевался тут за тварей этих кремлевских, слышишь! Я подыхать не хочу неизвестно за что! Я уже столько долгов Родине отдал, что на несколько взводов хватит, понял меня! Только, вот, Родиной тут и не пахнет, Камень! Ты понял меня или нет? Эти горы – не родина мне!
- Успокойся, Леха... - стараюсь утешить я товарища.
- Ни фига я не успокоюсь! Я жить хочу! - кричит он. - Короче, так, Камень, давай свалим, а? - шепчет он мне, собравшись.
- В смысле свалим? Куда свалим? - переспрашиваю я.
- А в прямом! Ты что, тупой что ли? - серьезно говорит он. - Дезертируем! Так тебе больше нравится? Я найду пацанов, кто нас провезет через границу, по-тихому. Ну, помыкаемся дома чутка, поживем у бабушек-дедушек, а потом, глядишь, и забудется все. Зато, живыми будем, понял? Девок щупать будем, а не в земле сырой гнить за тридевять земель от края родного!
Он ждет ответа. Мне начинает казаться, что он «тронулся» и сам не понимает, что говорит, но я спрашиваю:
- А если Худа заметит? Он же нас пристрелит на месте, без трибунала даже!
- А мы его сами шлепнем! - не моргнув глазом, отвечает Харя. - И караульных всех, мы же знаем где они стоят. Да и ожидать атаки они не будут. А пока остальные спят, мы уже за километр отсюда уйдем. Ищи-свищи!
Я стою и не понимаю, серьезно он говорит или нет. На шутку вроде не похоже, да и не шутят такими вещами. Я уточняю:
- Караульных убьем?
- Угу, - как ни в чем не бывало, кивает Харченко.
- Так в карауле же наши пацаны стоят: Питбуль, Бока, Ванес!
- Да и хрен с ними. Сегодня наши, а завтра ваши. Каждый сам за себя. На войне, как на войне, слышал такую поговорку?
Я чувствую, как сами собой сжимаются мои кулаки и, тут же, бью его в огромную харю. Он сильнее и больше меня, блокирует удары и начинает сжимать мою шею огромными ручищами. Я из последних сил заношу кулак и впечатываю ему в нос...
Вместо Лехи Харченко передо мной стоит какой-то зачуханный ханурик. Он держит на ладони таракана и говорит:
- Эта баба, Вера, достала меня совсем. Я видел, что и к тебе сегодня цепанулась просто так. Короче, я нашел тут каморку, там в банках тараканы, для опытов наверно. Давай бабе этой кинем в ухо одного, пока она спит. Я, вот, принес! - он сует мне, зажатого в кулаке, таракана. Рука у него, какая-то дефективная.
Я не понимаю, что происходит. Он смотрит на меня и говорит:
- Ну, что?
Тут же вместо его лица появляется Лехино и повторяет:
- Ну, что? Решать тебе!
Ах, я еще не сказал тебе моего решения? Или ты не понял? Я повторю! Поднимаю сжатую в кулак ладонь и резко бью ему в сопатку. Противник отлетает и падает на пол. Я сажусь на него сверху и наношу несколько мощнейших ударов. Меня, буквально, переполняет желание вбить эту гадкую крысу в пол. Стоп!
Это же Гера, этот нелюдимый парень, друг Романа Клешни. В тихом омуте, как говориться, черти водятся. Где-то нашел таракана и предложил мне заразить Веру. Вот это товарищ... Майор Камнев встал с поверженного тела Германа и проверил пульс на шее Нифонтова. Ничего, жить будет! Нос я, конечно, капитально, свернул, но до свадьбы заживет! Надеюсь, что выбил дурные мысли из его головы.
В этот момент, на лице и руках Геры начали раздуваться вены. Парень открыл кроваво-красные глаза.
- Твою дивизию... - пробормотал Камнев.
Таракан, принесенный Германом, заполз в его же ухо, пока парень лежал на полу.
Герман стал пытаться встать, движениями напоминая жука, перевернутого на спинку. Спустя какое-то время, ему удалось подняться и, Нифонтов, на подгибающихся в коленях ногах, пошел на майора. Николай уже сжимал пистолет в вытянутой руке. Вариантов Камневу, Герман не оставил. Майор, тихо выругался и нажал на спусковой крючок. Пуля пробила череп парня. Тот упал на пол и замер навсегда.
Обитатели убежища выходили из своих «кают» и стягивались к отсеку Камнева, откуда прозвучал выстрел.