Глава Восьмая.
Каждое решение — как лезвие ножа:
слишком долго держишь в руках — обрекаешься на раны.
Сиварская пословица
Сегодня Симона снова прогуляла школу, но на этот раз всё было по-настоящему. Простуда поразила её неожиданно.
Матери не было дома уже несколько дей, а отец стоял на кухне, готовя завтрак. Он был там, где обещал быть всегда — рядом.
Симона не могла сдержать лёгкую улыбку смотря на неуклюжие движения отца. Вот он, правитель Сиварии. И кто бы мог подумать, что готовка — не его сильная сторона.
И в этот момент, она почувствовала, как жизнь начинает налаживаться.
Через четыре месяца ей исполнится двадцать, и всё изменится — весенний приём в Академию Пламя и Стали. Симона решила, что станет санатором. Она знала, что у неё всё получится. Ганна верила в неё. И когда старшая сестра узнала, что Симона — мор, всё как будто встало на свои места.
Часто они выходили в поля, когда родителей не было дома. Это были тихие часы, когда огонь был только их — Симона училась не просто управлять силой, но и понимать её. Контролировать её. С каждым разом становилось легче.
Но Элия... Она злилась, и Симона чувствовала эту злость, как острую тень, нависающую над ними. Элия ревновала. Ревновала к тому, что её сестры проводили время вдвоём, хотя раньше всё было иначе. Симона всегда была ближе к Элии, делясь с ней моментами, которые могла бы оставить только для себя. Элия была её опорой, тем, кто мог понять её без слов. А Ганна была совершенно другой. Она была самостоятельной, всегда держалась немного в стороне, не вмешиваясь в дела, которые не касались её.
Иногда Элия не могла скрыть своего недовольства. Она высказывала свою обиду, требуя объяснений и прямо спрашивая, почему Симона проводит столько времени с Ганной. Но девушка, вместо того чтобы спорить или оправдываться, просто обнимала её, тихо шепча, что со временем всё станет яснее. Время. Время должно было всё расставить на свои места.
— Ты стала другой, — сказал отец, перебивая её мысли. — Наконец-то перестала быть моей угрюмой и вечно недовольной дочерью.
Симона взглянула на тарелку, которую он поставил перед ней. Хлеб сгорел, а яйца были почти сырыми. Симона не могла не улыбнуться.
— Пап, это невозможно есть, — сказала она, отодвигая тарелку в сторону.
Он рассмеялся.
— Нет, всё-таки ты осталась недовольной дочерью, — он поцеловал её в лоб и продолжил, — Я знаю, что ты решила стать санатором. Знаю, что у тебя осталось совсем мало времени для подготовки и знаю, сколько ты трудишься. Я помогу тебе. Поговорю с нужными людьми, чтобы тебя приняли без проблем.
Симона почувствовала, как слова отца не дают ей покоя. Это было слишком... неожиданно.
— Разве это честно?
— Вы — мои дочери, я сделаю всё, чтобы каждый из вас был счастлив, — сказал он, будто это было самое естественное на свете, — К тому же, совсем скоро это всё станет неважным.
— В каком смысле?
— Я собираюсь принять предложение Кайрена Теревилла. Мы будем восстанавливать Эридиан. Мы дадим морам шанс на жизнь.
Симона замерла. Неужели всё это правда? Как могла Аннаит Виотто принять это?
— Она согласилась, — добавил отец, заметив её молчание. — Спокойно. Она понимает, что это лучшее решение.
Симона почувствовала, как её сердце сжалось. Она не могла поверить, что это происходит.
— Я люблю тебя, пап, — прошептала Симона, не в силах скрыть чувства, которые захлестнули её.
Неужели, совсем скоро, она сможет жить свободно, не прячась? Неужели все эти страхи, тайны и опасения станут частью прошлого? Страх разоблачения, который она носила в себе, как тяжёлый груз, исчезнет, и она больше не будет бояться того, кто она есть?
— Я люблю тебя, Симона.
Кто-то постучал в дверь. Симона собиралась встать, чтобы открыть её. Элия или Ганна уже вернулись?
— Сиди, я открою, — сказал отец, вставая.
Когда он вышел, Симона моргнула.
И всё исчезло.
Мир поглотила тьма.
Тьма темницы.
Симону кидают на холодный пол. Тишина, такая густая и непривычная, накрывает её вместе с отчаянием. Она кричит, пока горло не начинает саднить, а голос не превращается в хрип. Она зовёт по имени тех, кто никогда не услышит её, и тех, кто, возможно, уже забыл. Эхо её криков, глухое и злое, возвращается к ней, словно насмехаясь.
Она чувствует, что её жизнь снова трещит по швам.
Когда стражники тащили её в лабораторию матери, чувство тревоги переросло в настоящую паническую боль. Её дыхание сбивалось, а мысли путались. Но то, что она узнала там, стало ударом. Отец. Он был мёртв.
Да, здравствует новый правитель Сиварии — Аннаит Виотто.
Когда Симона обернулась, её дыхание на мгновение сбилось. В полумраке Ночного леса, между высоких и искривлённых деревьев, стояла её мать. Аннаит Виотто была здесь с толпой стражников за спиной. Конечно, «псов» всегда надо держать на поводке возле себя.
Симона не могла удержаться от лёгкой усмешки. Аннаит Виотто, сама, пришла в самое сердце этого проклятого леса. Ради неё? Смешно. Её мать никогда не делала ничего просто так. Если она была здесь, значит, ей что-то было нужно.
Симона не видела, но могла с лёгкостью представить её лицо, на котором не было ни следа страха в взгляде. Даже её голос, низкий и уверенный, резал тишину леса, будто она и здесь была хозяйкой положения. Её слова звучали громко, не оставляя сомнений, что ей плевать на мракогрызов. Её мать никогда не склоняла голову перед опасностью, и, возможно, она верила, что даже Ночной лес подчинится её воле.
И тут она почувствовала движение рядом. Себастиан. Он шагнул чуть вперёд, заслоняя её своим телом, так, что их плечи почти касались. Его спина была напряжена, как натянутая струна.
Она не нуждалась в защите. Не нуждалась в нём. И всё же, тепло, разлившееся по телу, предательски выдавало её.
— Себастиан. Отпрыск Эстебана, конечно, и ты здесь, — протянула Аннаит, её голос разрывал тишину, словно хлёсткая плеть. — Знала бы я раньше, что ты Вандерхейл, от тебя бы уже живого места не осталось.
Она сказала это так, будто смерть Себастиана уже была решённым фактом, и ей оставалось лишь отдать приказ.
— Симона. Возвращайся домой.
Дом. Аннаит Виотто всерьёз называет темницей домом?
Симона почувствовала, как холодная, неподвижная тишина вновь окутывает её, сдавливая горло. Симона не могла не заметить, как стражники держат оружие наперевес, как их глаза внимательно следят за каждым её движением. Всё это возвращало её в те дни, когда она кричала в темнице, и её крики глушились ударами.
И теперь снова слова застряли в горле, вновь этот острый, вязкий страх. Но она не могла позволить себе сдаться. Она почти чувствовала удары по телу, тяжесть гнева, который отравлял всё вокруг.
И всё же сказала, едва различимым голосом, но с полным решением:
— Нет.
Это было всё, что она могла выдавить. Одно слово. Ничего больше. И в этом слове была вся её решимость — её страх, её бунт.
Она уже сделала свой выбор. У неё больше нет дома, нет семьи. А за эти несколько дней она обрела больше тепла и понимания от Сони, Грэкхема и даже Себастиана, чем за всю жизнь, проведённую с матерью.
— Ты всерьёз пойдёшь с этим человеком? — Аннаит на мгновение замолчала, ожидая ответа от своей дочери, но потом осеклась и продолжила, — Точно, ты же ничего не помнишь. Не помнишь, как он выбрал свою сестру, а не тебя. Из-за него ты оказалась в моей темнице. Ты уверена, что в следующий раз он не поступит так же?
Симона не могла поверить своим ушам. Эти слова — они не могли быть правдой. Себастиан и она были знакомы раньше?
— Не слушай её, прошу, — он сжал её руку так сильно, что её кости почти скрипели.
Нет времени думать. Нет времени осуждать и сомневаться. Даже, если это правда, Симона понимает Себастиана, потому что сама готова была сделать то же самое — отказаться от всего ради сестёр. Аннаит серьёзно думает, что эти слова могут как-то задеть её? Глупость. Как же мать плохо знает собственную дочь.
Себастиан или мать? Вопрос был не в них. Вопрос был в том, что Симона не могла остановиться. Не могла сдаться.
Всё, что оставалось — это Тирий. Там её ждала Ганна. Там был шанс. Там была жизнь, которая могла быть другой. Симона, наконец, почувствовавшая, что у неё есть возможность начать всё сначала, цеплялась за любые возможности, чтобы это стало реальностью.
— Нет, — она повторила.
Аннаит засмеялась. Стражники подняли оружие, и атмосфера мгновенно стала напряжённой, электрической.
Симона не пошевелилась. Каждое её движение просчитывалось на несколько шагов вперёд. Одно неверное — и стражники откроют огонь. Псы приучены к этому слишком хорошо.
Они стали символом всего, что презирала Симона: беспринципности, жестокости и жадности. Она видела в них лишь бездушные инструменты власти, которые служат своему хозяину, не зная ни чести, ни сострадания.
Война никогда бы не стала выбором Симоны. Но если она должна сражаться за свою свободу, то сейчас настал тот самый момент. Этот момент, когда она могла, наконец, выбрать свою судьбу, а не ту, что ей навязали.
Симона чувствовала, как огонь стремительно разливается по её венам, готовый атаковать.
А Аннаит стояла там, словно не замечая, как Симона была готова разорвать её мир на части.
— Ты не оставляешь мне выбора, — сказала она, её рука медленно поднялась в жесте приказа.
Симона не отрывала взгляда от матери, её сердце бешено колотилось в груди. Один неверный шаг, и всё кончено. Всё. Слишком поздно бежать, слишком поздно прятаться.
Но тогда раздался голос. Мягкий. Тёплый. До боли знакомый.
— Аннаит, остановись.
Её отец. В его голосе не было ни силы, ни гнева, только усталость, глубокая, прорезающая до самых костей. Она уже забыла, как звучит он звучит.
На миг Аннаит замерла. Этого мгновения хватило. Себастиан воспользовался её заминкой и резко толкнул Симону через Разлом.
Через границу Сиварии. Там, где уже начинался Тирий. Там, где Аннаит Виотто больше не имела своей власти.
И прежде, чем она переступила Разлом, увидела в лесу что-то размытое, искажённое. Силуэт, который едва можно было назвать человеческим.
Это был не отец. Ноксарий.
Её тело пронзило тёмную дымку Разлома. Всё вокруг стало размытым.
Она рухнула на землю, больно ударившись спиной. Воздух вырвался из лёгких, и перед глазами заплясали звёзды.
Себастиан рухнул следом, его вес придавил её к сырой земле. Он рывком подтянул её ближе к себе, заслоняя своим телом.
Симона рефлекторно прижала руки к груди, пытаясь уменьшить расстояние между ними. А затем, ощутив на своих руках что-то влажное и липкое, замерла.
Кровь.
Странно, звуков выстрелов слышно не было. Когда её успели ранить?
Она даже не чувствует боли. Никакой острой боли, никакого жжения. Разве что тупую, приглушённую пульсацию в спине от удара о землю.
Только если ранили не её?
Её взгляд метнулся к Себастиану, который тяжело дышал рядом. Он едва слышно простонал от боли возле её уха.
— Нет, — прохрипел он, перехватывая её запястье, когда она попыталась оттолкнуться от земли, — Лежи. Пули... могут задеть тебя.
Симона уставилась на него не понимая, что происходит. Пули? Но она ничего не слышала. Ни звука выстрела, ни грохота, разрывающего воздух.
Ничего.
— Себастиан, — выдохнула она, понять, где он ранен. — Ты...
— Давай, к дереву, — резко выдохнул Грэкхем, появляясь рядом, его руки уже тянулись к Себастиану. — Я займусь им. Ползи.
Симона лишь кивнула, хотя слова не достигли её сознания. Её тело действовало механически, руки тянулись вперёд, пальцы вгрызались в грязь. Мокрая земля липла к коже, холод проникал под одежду, но всё это казалось далёким, как будто происходило не с ней.
Её мысли... Они скакали от одного образа к другому, беспорядочно. Зачем? Почему он это сделал? Себастиан не должен был её защищать. Она — не его ответственность. И всё же он толкнул её вперёд, прикрывая собой. Принял удар, не колеблясь, не раздумывая. Как будто всегда делал это. Всегда был готов сделать это.
***
Они устроились в укрытии, если это вообще можно было назвать таковым.
Деревья в этом месте росли слишком близко друг к другу, их стволы словно слипались, образуя стену, не оставляющую проходов.
Симона сидела в стороне, обхватив колени руками. Весь её разум был сосредоточен на том, чтобы не поддаваться на уловки страха, который плескался где-то на краю сознания. Они пересекли границу Сиварии, но это не означало, что опасность осталась позади. Ночной лес, теперь уже тирийский, всё так же был полон мракогрызов.
Себастиан сидел, прислонившись спиной к дереву. Его голая грудь тяжело вздымалась. На лбу проступила испарина, а затуманенный взгляд уставился прямо на Симону.
Она безучастно взглянула на Соню и Грэкхема, которые в панике перебирали содержимое рюкзака Себастиана, вытряхнув всё на землю.
Среди кучи бумаг, которые разлетелись вокруг, Грэкхем искал то, что могло бы спасти жизнь Себастиана.
Соня, дрожащими руками, пыталась вдеть нитку в иглу, но её пальцы то и дело соскальзывали. Симона видела, как её губы шевелятся, как она шепчет ругательства.
Тепло вспыхнуло на её ладони. Она подняла руку с пламенем, освещая крошечную игольное ушко. Соня быстро кивнула в знак благодарности.
Симона опустила взгляд на Себастиана. Его лицо, бледное и влажное от пота, было повернуто к ней. Глаза, тёмные, как ночь, смотрели прямо на неё, прожигая насквозь.
Слово «спасибо» вертелось на её языке. Она знала, что должна сказать это. Себастиан спас её. Но как это сказать? Как произнести эти слова, когда вокруг всё рушится?
Она смотрела на его лицо, на то, как его взгляд всё ещё цепляется за её, как будто он держится только за неё. Если она не скажет это сейчас, то, возможно, больше никогда не сможет сказать.
Вдруг Соне так и не удастся продеть нитку в иглу, её дрожащие пальцы снова и снова будут мазать мимо. Вдруг Грэкхем так и не найдёт то, что нужно, копаясь в куче бумаг, пропитанных грязью бинтов и множества медикаментов.
И тогда Себастиан больше никогда не моргнёт. Его глаза, такие живые и цепкие, станут пустыми и стеклянными, навсегда застывшими на её лице. На ней.
— Спасибо, — выдохнула Симона. Её голос был едва слышным, но Себастиану это было достаточно. Его губы дрогнули в слабой, почти невидимой тени улыбки. Он с трудом прохрипел:
— Теперь мы квиты, Симона.
Она не поняла, что он имеет в виду.
Ты уже мертва, Симона.
В её голове эхом отозвались слова матери. Аннаит Виотто ошиблась, когда сказала это. Симона всё ещё жила. Её сердце всё ещё билось, её пальцы всё ещё чувствовали тепло пламени, а где-то глубоко внутри что-то ещё не отмерло окончательно.
У Сони наконец-то получилось — нитка была в игле. Она опустилась на колени рядом с Себастианом.
У Грэкхема тоже получилось — он с торжеством вытащил маленькую бутылочку с мутной жидкостью и поднёс её к губам Себастиана. Грэкхем схватил Себастиана за плечи, чтобы тот не двигался, но он и не думал сопротивляться.
Пальцы Сони, испачканные кровью, натянули нить, и игла вонзилась в кожу. Себастиан не издал ни звука, только его челюсти были стиснуты так сильно, что на висках вздулись вены.
— Нервные окончания уже должны быть немного притуплены, — пробормотала Соня, словно читая лекцию. Её лицо было мрачным, взгляд сосредоточен на ране. — Но, если будешь сильно двигаться, придётся начинать заново.
— Просто закончи, — хрипло выдавил Себастиан.
Симона невольно сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти вонзаются в ладони. Она не могла оторвать взгляд от его груди, где тонкая чёрная нить соединяла разорванную плоть.
— Ещё немного, — проговорила Соня, проводя рукой по шву, чтобы проверить его прочность.
Себастиан молчал, внимательно следя за движениями девушки. Такой спокойный, вымученный взгляд.
Симона поняла — он привык к боли.
— Всё, готово, — наконец сказала Соня, отрезая нить зубами. Она подняла голову, её глаза встретились с глазами Симоны. — Поможешь его перевязать?
Симона кивнула, ощущая, как дрожат её руки. Она опустилась на колени рядом, бережно взяла бинты, которые ей протянула Соня, стараясь не показывать, как ей сложно сосредоточиться. Её пальцы слегка коснулись горячей, влажной от пота кожи Себастиана. Он вздрогнул, мышцы под её пальцами напряглись.
Больно?
Она тут же отдёрнула руку, глядя на него с тревогой. Но Себастиан, вместо того чтобы отстраниться или что-то сказать, свободной рукой обхватил её за спину. Легкое движение — и она оказалась ближе к нему, почти вплотную.
— Сильно не затягивай, — тихо сказала Соня.
Симона осторожно обернула бинт вокруг его груди, её дыхание было неровным. Каждое касание ощущалось слишком личным, слишком близким.
Когда она закончила, Себастиан сел ровнее, слегка поморщившись от движения.
— Спасибо, — выдохнул он, его голос был слабым.
— Спасибо, — повторила она, тихо, почти неосознанно.
Спасибо за то, что помог сбежать из темницы. Спасибо за то, что спас её от собственной матери. Спасибо за то, что выжил.
Она отступила, чтобы дать ему пространство.
Сзади послышались шаги. Соня мгновенно вскочила, её лицо озарилось улыбкой
— Наконец-то за нами пришли.
Армия тирийских стражников показалась из-за деревьев.
Прошло несколько дней в пути, и каждый из них был пропитан усталостью и отчаянием. Столкновения с мракогрызами, зловещие шорохи в ночи, постоянное ощущение, что ты на грани чего-то большего, чем просто бегство. Но вот они вышли в Тирий, и граница Ночного леса, наконец, отступила, как предвестие чего-то нового.
Ещё три дня в пути — и они будут в Кирчи. Там её ждёт Ганна. Так сказал Грэкхем.
Симона едва ли помнила, как прошли эти дни. Она каждое мгновение проваливалась в тревожный сон, позволив себе наконец-то расслабиться. Время теряло свою форму, реальность смешивалась с её снами, в которых она куда-то бежала, но не могла достичь цели.
Паровоз, в котором они ехали, — длинный, тяжёлый, скрипящий, словно несущий не только людей, но и невидимую тяжесть, что их преследовала. Кормление, одежда, дезинфекция ран — это всё стало лишь мимолётным утешением. И вот она снова могла позволить себе расслабиться, хотя даже в этом расслаблении был привкус ожидания.
Хотелось доверять. Хотелось верить, что всё получится.
— Прибыли, — разбудил её хриплый голос.
Симона резко открыла глаза, в первый момент не понимая, где находится. Один из тирийских стражников, угрюмо возвышавшийся над ней, кивнул в сторону выхода. Точнее, тут стражников называют караулами. Так сказала Соня.
«Надо бы привыкнуть» — промелькнуло в голове Симоны, но мысль вызвала только ухмылку.
Как можно привыкнуть к тому, что всё, что ты знала, осталось по ту сторону Разлома? К тому, что земля под ногами теперь чужая, воздух пахнет иначе, а люди смотрят на тебя с настороженностью, потому что видят в тебе угрозу или, что ещё хуже, жертву?
Смутное ощущение предвкушения перемен поселилось в её сердце. Она ступила на твердую землю, выходя из паровоза, и сразу заметила их — Соню, Грэкхема и Себастьяна. Последнего она не видела уже давно.
Медики постоянно суетились вокруг него, проверяя его состояние и не допуская никого к нему. Симона не могла не заметить, что что-то изменилось. Изменилось в нём.
Он смотрел куда угодно, лишь не на неё.
Беспокоится? Но о чём?
Симоне казалось, что вся опасность осталась уже позади.
Она зажмурила глаза, пытаясь привыкнуть к яркому свету, ещё не освободившись от тени Ночного леса. А когда открыла их и огляделась, ощутило странное смешение чувств, когда её взгляд встретил незнакомые черты города. Кирчи — столица Тирия — была прекрасна.
До появления Разлома Кирчи была и столицей Эридиана, его культурным сердцем, центром притяжения для всех.
Вся военная мощь и научные центры располагались западнее, там, где сейчас находится Сивария.
Её страна быстро поглотила всё самое лучшее: знания, ресурсы, технологии. И также легко Сивария отказалась от прошлого.
Сейчас, глядя на Тирий, у неё захватывало дух. Узкие, мощёные улицы петляют между величественными зданиями, построенными из светлого камня с золотистым оттенком, который особенно ярко сверкает в лучах солнца. Высокие башни, увенчанные шпилями, гордо возвышаются над городом, словно стараясь коснуться небес. Их крыши покрыты черепицей насыщенного терракотового цвета, создавая контраст с белизной стен.
Здесь всё замерло в какой-то вечной гармонии, не затронутой временем. В Кирчах не чувствовалось тяжести Разлома. Архаичные постройки, мощные стены и старинные дворцы стояли как молчаливые стражи, напоминая о тех временах, когда всё было цельным и простым.
Словно время не имело власти над этим местом.
Они проходят главную площадь города. Здесь кипит жизнь: торговцы предлагают свои товары, художники пишут портреты прохожих, а музыканты наполняют воздух мелодиями. Люди лишь изредка бросали на них заинтересованные взгляды.
Симона убедилась, что здесь, в Тирии, всем было всё равно, кто ты — обычный человек или мор. Грэкхем, вероятно, снова бы посмеялся над её размышлениями.
Когда наконец перед ними показалось величественное здание, Симона замерла. Этот дворец она видела много раз на страницах учебников истории. Тарион — символ власти, грандиозное сооружение, некогда служившее резиденцией правителей великого Эридиана, а теперь принявшее под свои своды новых хозяев — правителей Тирия.
Массивные колонны у входа, казалось, держали на себе весь небосвод, а в центре главного фасада виднелись гербы Эридиана и Тирия, соединённые в единый узор — символ преемственности власти.
Внутри Симоны боролись противоречивые чувства. Она прекрасно знала, зачем её привели сюда. Величие дворца служило лишь преддверием главной встречи. Её ждала аудиенция у самого правителя Тирия — Кайрена Теревилла.
Имя это было известно ей ещё с детства. Человек, пытавшийся объединить Сиварию и Тирий, вновь воссоздать Эридиан — страну, где границы существовали только на картах, а люди жили под единым небом. Этот человек верил, что Разлом — не проклятие, а неизбежная часть мира, с которой можно сосуществовать. Он был идеалистом в эпоху цинизма. Столько лет он отправлял послов и караулов к Виотто, надеясь на переговоры.
И скольких же он потерял.
Бесчисленное количество людей.
Многие умирали на границе, пытаясь перейти Ночной лес, многие погибали от рук сиварских стражников.
И сейчас стоя на пороге Тариона, где этот человек ждёт её, она вдруг ощутила странный трепет. Что, если он был прав? Что, если у Разлома действительно можно было выторговать своё место в этом мире?
Когда массивные двери распахнулись, первое, что увидела Симона, был огромный светлый зал. Лучи солнца, пробиваясь через витражи, разливали разноцветные отблески по полу. Симона замерла на пороге, прищурив глаза. Слишком ярко.
И тут она услышала голос.
— Симона!
Её сердце пропустило удар. Она подняла взгляд и увидела Ганну, бегущую к ней. Тот же уверенный, решительный шаг. Тот же блеск в глазах. Сколько времени прошло с их последней встречи?
Ганна бросилась к ней, её шаги глухо отдавались в тишине зала. Она обняла Симону так, будто хотела никогда больше не отпускать. Крепко, почти болезненно. Симона почувствовала, как руки сестры дрожат, несмотря на её видимую уверенность.
— Ты жива, — прошептала Ганна, скользнув ладонью по её волосам, словно пытаясь убедиться, что это реальность, а не очередной кошмар.
Симона стояла неподвижно, как статуя. Столько раз она прокручивала в голове этот момент, сидя в темнице. Представляла, как бросится к сестре, как слёзы облегчения польются по щекам. Как скажет ей, что скучала, как надеялась.
Но сейчас всё оказалось другим. Слова застряли в горле, а руки так и остались висеть по бокам.
Ганна отстранилась на мгновение, её глаза блестели. Она будто пыталась впитать каждую черту Симоны, чтобы запомнить её снова, как будто боится, что эта встреча — лишь мираж.
— Где Элия? — слова сорвались с губ Симоны, прежде чем она успела их обдумать.
Ганна замерла. Её лицо исказилось от боли, как от удара. Она попыталась скрыть это, но Симона увидела всё.
— Она мертва.
Мир замер. Слова упали, как камень в глубокую воду, и их эхо разошлось по сознанию Симоны.
Она не хотела слышать этого. Она не могла.
Симона шагнула назад, пытаясь восстановить дыхание, которое вдруг стало слишком тяжёлым.
Светлый зал показался давящим.
Как? Как это произошло?
— Слышать второй раз о смерти своей сестры, наверное, ещё тяжелее, — произнес хриплый, едва слышный голос.
Симона замерла. Старик вышел из угла, стуча тростью о пол. Его кожа была бледной и изрезанной морщинами, глаза — тусклыми. Доживает свои последние дни.
— Здравствуй, Симона, — сказал он. — Я — Кайрен Теревилл.
— Что всё это значит? — спросила Симона, не пытаясь скрыть дрожь в голосе. Волнение нарастало в ней, как буря, и было без разницы, насколько жалкой она могла бы выглядеть в этот момент. Её терпение иссякало. Она устала от этих загадок, недомолвок, от ощущения, что все вокруг что-то скрывают.
Её взгляд метался от одного лица к другому, пытаясь найти хоть малейший след правды. Но не было ничего. Только молчание, что становилось всё более тяжёлым и удушающим. Соня нервно закусила губу, избегая её взгляда. Грэкхем стоял с опущенной головой. А Себастиан... Он словно был на грани.
Его дыхание было частым, неровным, будто он пытался удержать контроль над собой, но внутри него бушевала буря.
Каждый взгляд Симоны, каждый её вопрос, каждый их момент — были как искры, подпаливающие что-то внутри него.
— Мои племянники проводят тебя в комнату, где ты сможешь расположиться. Не стесняйся, чувствуй себя как дома, — снова заговорил Кайрен Теревилл, кивая в сторону Сони и Грэкхема.
Вот оно что. Племянники, значит.
Хватит. Она устала от того, что все вокруг будто решали за неё, что она не заслуживает правды.
— Я никуда не пойду, пока вы не ответите на все мои вопросы, — голос её дрожал, но в этом дрожании была решимость, которую она не могла скрыть.
Как Ганна — наследница рода Виотто — нашла убежище у врагов своей семьи? Что на самом деле случилось с Элией? Были ли слова матери правдой, когда она говорила о Симоне и Себастиане? Зачем на самом деле они спасли её?
— Будет лучше, если ты сама вспомнишь все ответы, — сказала Ганна. Она посмотрела на Себастиана, словно спрашивая его разрешения.
— Давай, Грэкхем, пришло время исправлять свои ошибки, — сказал он.
Симона нахмурилась, когда Грэкхем подошёл к ней и медленно приложил пальцы к её вискам. Симона почувствовала, как холод, пронзающий её кожу заставляет её закрыть глаза.
Нет, я тоже мор. Просто моя сила незначительна и использовалась мной всего пару раз.
— Вспомни всё, что ты просила меня помочь забыть, — сказал он.
И в этот момент мир вокруг погрузился во тьму.