Пусть всё горит

Сивария горько плачет, скорбь сердца обняла,
Одно может значить — смерть правителя забрала.
Сквозь дождь и печаль, в миг неспокойном,
Живёт тёплый свет в сознанье невольном.
Славься, Сивария! В часовнях страданий
Тлеет надежда средь вечных терзаний.
Сердцем едином, в мрак сомнений смотря,
Род Виотто восстанет — будет вера жива.

Сиварская песнь о Смерти и Воскресении

Сегодня Симона снова прогуляла школу, но на этот раз всё было по-настоящему. Простуда поразила её неожиданно.

Она сидела на кухне и с улыбкой смотрела, как отец неуклюже двигался по комнате, пытаясь приготовить для неё что-то съедобное.

Затем он поставил тарелку перед ней, посмеялся. Наклонился, поцеловал её в лоб.

Потом сказал важные слова. Скоро Эридиан восстановят, а моры смогут жить спокойно.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь запомнить каждое слово, каждую деталь.

— Я люблю тебя, пап.

— Я люблю тебя, Симона.

Жизнь начинала налаживаться.

Кто-то постучал в дверь.

Отец вышел из кухни и открыл её.

— Что происхо...?

Слова застряли в воздухе, как и её дыхание, когда прогремел выстрел.

Оглушительный, разрывающий тишину звук.

Слишком громкий, чтобы быть реальностью.

Симона замерла. Мир остановился, сжался до одной её: тело отца, тяжело падающее на пол, глухой удар о пол, кровь, стремительно разливающая под ним и дыра в груди, которая становится всё больше.

— Нет... — это был не крик, а почти беззвучный шёпот.

Её ноги словно приросли к полу. Она хотела броситься к нему, коснуться, попытаться закрыть рану, сделать хоть что-то, но не могла. Предательское тело отказывалось слушаться.

Симона услышала то, что окончательно добило её:

— Шеннон Виотто, вы приговариваетесь к смерти за измену Сиварии.

Холодный, спокойный голос, как ледяной поток, проник в каждую клеточку тела.

Аннаит Виотто произнесла эти слова с такой равнодушностью. Словно они не были приговором, словно только что она собственными руками не убила своего мужа.

Шеннон Виотто, как и все люди, был для неё лишь деталью в большом механизме, который больше не работает и который нужно заменить. Ни следа сожаления, ни единого намёка на боль. Только холодная, выверенная до миллиметра безразличность.

Симона чувствовала, как огонь захлёстывает её изнутри, как он стремительно поднимается, готовый вырваться наружу. Каждая клетка её тела дрожала от бешеного жара.

Симона вскинула руки вперёд, сжимая воздух, пытаясь этим движением выпустить всё то, что разрывало её на части.

Сейчас.

Сейчас она сожжёт всю Сиварию дотла.

Но ничего не произошло.

Комната всё ещё не вспыхнула, стены не покрылись языками пламени. Огонь остался внутри неё, как ловушка, как проклятие.

Она почувствовала, как её грудь сжимается до боли.

Она горела изнутри.

Тишину прервал голос.

— Симона, почему ты дома?

На лице матери — шок.

Аннаит Виотто стояла в дверях, её строгие черты застыли в маске сдержанного удивления. Она не ожидала увидеть Симону здесь. Не ожидала, что дочь станет свидетельницей этой сцены.

Позади Аннаит стояли стражники. Их тени удлинялись на стенах, а оружие в руках поднималось с угрожающей медлительностью, направляясь прямо на Симону.

— Взять её.

Стражники двинулись к ней, схватили за руки. Их пальцы, холодные и грубые, впивались в кожу. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но их хватка была железной.

Её скрутили, бросили на пол. Она билась, жалобно скуля, но это только усиливало их хватку. Руки выворачивали так, что в запястьях начала пульсировать резкая боль.

Гнев, страх, отчаяние — всё это захлестнуло её разом, и она пыталась снова призвать свою силу.

Ничего.

Пустота.

Её тело не откликалось. Огонь, который всегда был частью её самой, вдруг предал, оставив безоружной.

Мать подходит ближе.

— Так даже лучше, — произнесла она и резко вонзила в шею Симоны тонкую иглу.

Её тело обмякло, голова закружилась, а веки стали неподъёмными.

Последнее, что она видела, прежде чем всё поглотила тьма, — это равнодушный взгляд матери, стоящей над ней, словно победившей в давно проигранной игре.

Симона знала, что будет дальше.

На главной площади возле Корпуса Управления раздастся сигнал — резкий и громкий, как раскат грома. Это будет сигнал для всех: правитель Сиварии мёртв.

Толпа замрёт. Люди задержат дыхание, как перед началом бури, и будут ждать, пока кто-то первый нарушит молчание.

А потом, запоют песнь о Смерти и Воскресении.

И как единый организм, все разом склонят голову и произнесут:

— Да здравствует новый правитель Сиварии — Аннаит Виотто.

К толпе выйдет она. Сиварцы стихнут, как только она поднимет руку, и в наступившей тишине её голос раздастся чётко и спокойно, без намёка на дрожь.

Аннаит Виотто сообщит прискорбную новость. Сегодня страна понесла тяжёлую утрату. Шеннон Виотто, человек, посвятивший свою жизнь Сиварии, покинул этот мир.

Она посмотрит на толпу, сделает паузу, словно собираясь с духом, а затем продолжит.

Сердечный приступ — такой нелепый и внезапный конец для человека, который всегда был опорой всей страны? Или же она скажет, что он погиб от рук мора, добавив, как это подчёркивает угрозу, с которой им предстоит бороться. Или придумает историю о несчастном случае, таком же трагичном, как и необратимом.

Что бы это ни было, толпа поверит ей.

Затем она перечислит все его заслуги. Аннаит посмотрит в глаза каждого, кто стоит внизу, и её голос задрожит ровно настолько, насколько нужно, чтобы показать, как глубоко её тронула эта потеря.

Она даст обещание, что не остановится, что будет продолжать его дело. Сделает всё, чтобы Сивария оставалась сильной. Чтобы её жители могли спокойно спать по ночам, зная, что никто и ничто не нарушит их покой.

И, возможно, ради приличия, она проронит скупую слезу.

Толпа начнёт аплодировать. Они будут смотреть на неё с восхищением, веря в её обещания, в её силу, в её способность защитить их мир.

И только Симона будет знать, что её собственная мать возводит трон на крови её отца.

Как тьма выбирает своих? Слабых или, наоборот, сильных? Симона не относилась ни к тем, ни к другим. Всегда была где-то посередине — средняя дочь в семье, средняя успеваемость в школе, средний рост, средняя уверенность в своих действиях.

А если тьма растёт в тех, кто сам дал ей корни? Тех, кто уже предал свет внутри себя? Симона знала, что не была примерной дочерью. Лгала, завидовала, с улыбкой наблюдала за чужими падениями. Может, тьма пришла за ней именно за это? Чтобы наказать. Чтобы напомнить ей о её темной стороне, которая давно живёт с ней в одном теле.

Но что, если всё не так? Что если тьма действует по капризу? Бросает жребий и выбирает случайную жертву? Тогда ей просто не повезло. Она могла бы назвать себя самым неудачливым человеком во всей Сиварии. Потому что заразиться тьмой — это уже страшно. Но стать одной из них под носом у Аннаит Виотто, главного мороненавистника, — это уже не неудача. Это издевательство судьбы.

Как бы не было больно, Симона приняла это.

Принять свою сущность. Принять свою посредственность. Принять свои ошибки. Принять свою невезучесть. Принять огонь внутри себя.

Она поклялась, что больше никогда не позволит себе быть слабой.

Поклялась, что больше не позволит эмоциям затмить разум.

Поклялась, что не замрёт в страхе, когда её будут ломать.

Поклялась, что найдёт способ отомстить за отца.

С этой мыслью она открыла глаза.

Аннаит Виотто нависала над Симоной, словно хищник, выжидающий момент для атаки. Её руки упирались в массивный стол, пальцы напряжённо сжимали его края.

Её гнев был почти осязаемым. Брови сошлись в гневной дуге, ноздри трепетали, а взгляд обжигал. Симона слишком хорошо знала это лицо, слишком часто видела, как оно превращало любое пространство в зал суда.

— Очнулась, — выдохнула Аннаит, и её голос прозвучал, как раскат грома, прорезающий тишину.

Симона попыталась шевельнуться, но сразу же поняла, что руки крепко привязаны к спинке стула. Верёвки натянули кожу, доставляя неприятное жжение.

— Где Ганна? — Аннаит выплюнула этот неожиданный вопрос с холодной яростью, в голосе сквозил приказ.

Ганна? Симона моргнула, пытаясь уловить смысл. Её старшая сестра всегда была там, где должна — в Академии.

— Отвечай! — ладонь матери гулко ударила по столу, и этот звук разнёсся по комнате, заставив Симону вздрогнуть.

— Я не знаю, где она, — последовал честный ответ.

Мать склонила голову, изучая её, как хищник, решающий, стоит ли нападать. Потом, видимо, поверила.

— Как всё хорошо получается, — Аннаит усмехнулась, выпрямилась и сделала несколько шагов в сторону, — Я убиваю вашего отца, старшая дочь куда-то исчезает, средняя теперь у меня на поводке, а младшая ещё не выросла, чтобы занять место правления.

Симона не верила ни единому слову. Ганна исчезла? Это невозможно. Ганна всегда была той, кто знает, что делать. Она не могла просто исчезнуть. Не могла бросить её. Не могла оставить одну, особенно сейчас, когда их отец мёртв, а мать взяла в руки все нити их судеб.

Симона закрыла глаза, на мгновение позволив себе вспомнить, как они с Ганной шёпотом обсуждали планы, как решали, что делать, когда Симона попадала в неприятности. Она постоянно попадала в них. А Ганна всегда находила ответы.

Но, если Ганна исчезла, где же тогда Элия? Этот вопрос она озвучила вслух.

— Дома, а где ей ещё быть? Оплакивает смерть своего отца и пропажу двух сестёр. Бедняжка.

Её тихая, мечтательная сестра, с глазами, в которых всегда отражалось детское любопытство ко всему миру. Элия, которая слишком молода, чтобы понимать, слишком хрупка, чтобы не сломаться.

Симона с трудом могла представить её сейчас. Лицо, залитое слезами, руки, беспомощно тянущиеся к пустому месту, где раньше был их отец. Она могла почти услышать, как Элия шепчет его имя, надеясь, что он просто вышел в соседнюю комнату.

Она оплакивает нас.

Подумала Симона, и в этой мысли было невыносимо много горечи. Ведь это правда. Для Элии они обе — и Симона, и Ганна — исчезли так же, как отец. Оставили её одну.

Симона сделает всё, чтобы вернуться за ней.

— Ты не сможешь меня вечно держать взаперти, — голос Симоны дрожал от злости.

Её руки слегка подрагивали от напряжения, мысли путались. Если сейчас она поддастся эмоциям, даст волю огню — это станет её концом. Она знала, что за дверью толпятся стражники, ждущие малейшего её промаха. Её тело почти чувствовало холод стали, нацеленную на неё.

Симона поклялась. Она больше не позволит чувствам управлять ею, не даст слабости в себе пробить брешь. Она найдёт способ выбраться, но не сейчас. Не здесь. Продумать план. Выждать момент. Забрать Элию. Найти Ганну.

— Я не собираюсь удерживать тебя здесь взаперти, — сказала она, подходя ближе. В её голосе сквозило хладнокровие, от которого у Симоны побежали мурашки по коже. — Одна я не справлюсь.

Симона нахмурилась, не понимая, к чему клонит мать.

— Но, если ты будешь под присмотром всей Академии Пламя и Стали, — продолжала Аннаит, её глаза блеснули хищным огнём, — мне будет гораздо легче знать, что ты не сбежишь. И никуда не денешься.

— И как же ты собираешься это делать? — Симона усмехнулась, глядя с ненавистью на мать исподлобья.

Аннаит коварно улыбнулась, а затем, подчёркивая каждое слово, произнесла:

— Симона Виотто, вы призваны на службу в Корпус стражников.