Глава Шестая.
Тьма внутри опаснее тьмы снаружи. Сдерживай первую, чтобы не стать добычей второй.
Первый завет Сиварии.
Автор Завета: основатель Сиварии Бартоломью Виотто.
Внутренняя тьма символизирует пороки человека, его страхи, слабости и неукротимые эмоции. Именно они способны привести нас к падению быстрее, чем любая внешняя угроза. Когда человек берёт под контроль свои эмоции и поступки, никакая внешняя угроза не способна сломить его. Помните, страх делает нас медлительными, ненависть — слепыми, жажда мести — уязвимыми.
Толкование Первого завета Сиварии.
Автор толкования: клерк Дариан Кроуфорд.
Симона вылетела из дома. Хлопок двери гулко отозвался где-то в груди точно так же, как её собственное сердце. Она шла быстрым шагом, почти бегом, ощущая, как гнев пульсирует в каждой клетке её тела. Холодный ветер хлестал по лицу, пронзая кожу, но и он не мог остудить жар внутри неё. Главное успеть. Ещё чуть-чуть и сила вырвется из неё.
Симона стиснула кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Её шаги ускорились, и вскоре она оказалась в саду. Именно здесь, среди сплетённых ветвей кустарников и арок из виноградной лозы, можно было спрятаться и выпустить огонь из себя. Этот сад не видел заботы уже много лет — ни от отца, ни от матери, занятых государственными делами.
Гневное дыхание вырывалось облачками пара на холодном воздухе. Лицо пылало, не столько от бега, сколько от обиды после очередной ссоры с матерью.
«Ты бежишь от ответственности, а не к ней. Думаешь, у тебя есть время, но время не ждёт! Ты должна выбрать. Должна!»
Должна, должна, должна...
Она обернулась, чтобы убедиться, что за ней никто не следит. Дом вдалеке стоял тихо, окна смотрели на неё, как глаза молчаливого наблюдателя
— Должна, должна, должна, — прошептала она и вытянула руку вперёд.
Тепло внутри закипело, оно требовало выхода. И она позволила ему выйти.
Куст перед ней вспыхнул огненным цветком. Языки пламени быстро лизали ветки и листья, пока она смотрела на это с непонятным удовлетворением. Но потом в ней что-то дёрнулось. Симона опустила руку, и огонь угас так же быстро, как появился. Остался только чёрный пепел, медленно оседавший на землю.
— Чёрт, — прошептала она, прижав руку к груди. Жар обжёг кожу ладони. Знакомая боль. Ещё едва заметные шрамы как память о тех случаях, когда она не справлялась со своим гневом. Даже её собственная сила всегда оборачивалась против неё.
Морам не место в Академии. Не место в Сиварии. Их ловят и вырезают из истории.
Каждый раз, когда Симона злилась, что-то обязательно вспыхивало. Каждый раз страх перед тем, что она не справится с собой, рос и крепчал. Вот почему она тянула с выбором профессии. Один неверный шаг, одна искра — и она выдаст себя.
Негласный закон Сиварии гласил: чем раньше ты определишь свою будущую роль, тем выше твои шансы занять престижное место. Инклинат, клерк, санатор — три пути для избранных. Чем раньше сделан выбор, тем больше времени на подготовку, чтобы соответствовать ожиданиям. Это было необходимо, потому что путь в Академии сложен, а мест всегда меньше, чем желающих.
Иначе подлежишь призыву в «псарню». Для большинства молодых людей Сиварии Корпус стражников был неизбежностью. Но Симоне удастся избежать этой судьбы. Её фамилия открывала перед ней двери, которые для других были закрыты. Как потомок рода Виотто, она была освобождена от призыва.
Преимущество? Или проклятие? Симона хмыкнула.
Привилегии, которые давала её кровь, вызывали у неё горькое чувство. Она видела, как к ней относятся с уважением, но это уважение основывалось не на её заслугах, а на наследии, которое она не выбирала.
Они все ещё были в пещере. Звук капель дождя, отскакивающих от земли и скал, был единственным напоминанием о мире, который не прекращал существовать за пределами их укрытия. Снег, который она видела, когда бежала из темницы, давно растаял, оставив лишь промозглую землю. Симона не любила это время года — начало зимы.
Она перевела взгляд на Соню, которая спала на земле, свернувшись в клубок. На вид ей было примерно столько же, сколько и Симоне — чуть больше двадцати лет. Соня была выше, с бледной кожей и светлыми спутанными волосами, которые закрывали её лицо.
Грэкхем сидел у входа в пещеру и внимательно следил за лесом, прислушивался к каждому шороху. Он был старше их обоих, с твёрдой и спокойной решимостью на лице, которую можно было разглядеть даже в этой темноте. Время от времени он поглядывал на Соню, проверяя, всё ли с ней в порядке. Беспокоится.
Он медленно открыл свой рюкзак и вытряхнул его содержимое на землю — несколько яблок, бутылка, медикаменты и пистолет. Тяжёлое, холодное оружие, лежавшее среди простых вещей, напоминало Симоне о том, как легко жизнь может превратиться в борьбу за выживание. Грэкхем проследил за её взглядом, и прошептал:
— Использовать пистолет в Ночном лесу — это самоубийство. Звук выстрела может привлечь ещё больше моров.
Симона кивнула, соглашаясь. Он прав. Каждый звук здесь мог стать последним. Она взяла бутылку воды, которую Грэкхем протянул ей, а затем присела рядом с Соней, ощущая, как холод всё больше проникает в тело девушки. Без лишних слов она взяла её за руку, передавая ей свою силу, чтобы согреть Соню. Она не чувствовала особой привязанности к ней, её судьба была ей безразлично. Согреть её было единственным способом сделать что-то, чтобы избавиться от этого ощущения обязательства. Ведь Соня спасла её сегодня, а Симона ненавидела быть в долгу.
— Вы же держите путь в Тирий? — нарушила тишину Симона.
Грэкхем, не отрывая взгляда от леса, кивнул. Ночной лес — единственная граница между Сиварией и Тирием. Проход для отчаянных.
— Ганна там?
— Как узнала? — Грэкхем повернул голову, его глаза встретились с её, но в них не было удивления. Он знал, что она спросит про сестру.
— А Элия? — Симона не отступала, чувствуя, как напряжение с каждым словом растёт.
Грэкхем снова отвёл взгляд, не желая углубляться в разговор. Его плечи чуть сутулились, когда он пожал ими. Давно пора было запомнить, Симона, что далеко не все вопросы имеют ответы.
Перед ними снова повисло молчание. Симона вернулась к своим мыслям, мысленно перепроверяя каждый шаг, который их ждал впереди. Не было времени для слабости. И не было времени для сожалений. Всё, что осталось — это путь в Тирий.
Грэхкем предложил ей тоже поспать. Нет. Она не могла доверить свою безопасность ему. Лучше быть наготове. Быть готовой сбежать при первом признаке угрозы.
В этой тишине мысли о Себастиане всплыли в голове Симоны неожиданно. Было странно осознавать это — их пути разделились, но ощущение его присутствия не отпускало. Как будто он всё ещё где-то рядом, незримо следит за ней.
Дождь ещё не прекратился, но они решили не ждать его окончания. Когда Соня проснулась, они снова продолжили путь. Шаги утопали в лужах, а мокрая одежда липла к телу, заставляя каждого двигаться медленнее.
Соня шла впереди, протирая лицо дрожащими руками, она всё ещё не восстановилась окончательно. Симона двигалась между ними, с каждым шагом чувствуя, как ноги наливаются тяжестью. Мышцы гудели от усталости, они шли уже несколько часов.
— Пришли, — неожиданно прошептала Соня, останавливаясь.
Симона подняла голову и сразу увидела её.
Заброшенная церковь стояла впереди, выделяясь среди густого леса своей искривлённой колокольней. Трещины змеились по фасаду, как раны, а из щелей пробивались тонкие корни растений, цепляясь за камень в попытке поглотить его. Высокие стрельчатые окна теперь зияли пустыми глазницами, откуда сквозняки вытаскивали жалобные звуки. Жуткое зрелище.
— Я первая, — шепнула Соня и осторожно шагнула вперёд.
Скрип.
Соня прошла ещё пару шагов внутрь, внимательно оглядываясь по сторонам.
— Пусто, — сказала она, оборачиваясь к ним.
Симона и Грэкхем последовали за ней.
Внутри церковь выглядела ещё мрачнее. Воздух был затхлым и густым, пахло сыростью и плесенью. Стены были усеяны выцветшими фресками. Вдоль стен тянулись старые деревянные скамьи, некоторые из них были сломаны и опрокинуты. На полу валялись куски каменной штукатурки и осколки стекла.
Прямо впереди возвышался алтарь. На нём стояла разбитая лампада — следы копоти на стенах говорили о том, что сюда когда-то всё же приходили люди, чтобы найти утешения и помолиться за близких.
Соня стянула мокрые ботинки, а за ними и носки, которые промокли до нитки после похода по лужам. Сначала она морщилась, но потом раздражённо скрутила их в тугой ком и начала выжимать. Вода капала на пол, оставляя тёмные круги на потрескавшихся плитах.
— Точно не хуже пещеры, — пробормотала она себе под нос, — Но пахнет здесь всегда так, как будто тут кто-то умер.
— Возможно, так и было, — ответил Грэкхем, потянувшись к ближайшей скамье. — Помоги, надо забаррикадировать вход, — сказал он, обращаясь к Соне. Его движения были неспешными, но уверенными, словно он делал это уже не первый раз.
Сначала Симона молча наблюдала за ними, прижимая к груди мокрые руки, но потом всё же подошла и помогла им. Холод пробирался под кожу, но двигаться было лучше, чем стоять на месте и дрожать.
Когда скамейки были сдвинуты, Грэкхем опустился на одну из них и повозился с рюкзаком. Достав из него два яблока, он оглядел девушек и с показной учтивостью протянул каждому по одному:
— Угощайтесь, дамы.
— За церковью есть небольшая деревушка, а за ней — Разлом, — сказала Соня, скосив взгляд на Симону. — Осталось чуть-чуть.
«Чуть-чуть» — это слово всегда звучит обманчиво.
Разлом не просто зияющая трещина в земле — это рана, через которую просачивается тьма.
И совсем скоро она увидит его.
— Ложитесь спать, — бросил он через плечо. — В эту ночь дежурю я.
Соня хмыкнула, свернулась на сдвинутых скамейках.
Ночь в Ночном лесу — неправильное слово. Здесь всегда ночь, даже если над Сиварией в этот момент сияет солнце. Тьма здесь — не просто отсутствие света, это живая, осязаемая густота, которая выползает из разлома и ползёт меж деревьев, обволакивая каждый лист, каждую ветку.
Симона не двинулась с места. Она смотрела на вход и витражи над ним, на расколотые лица святых, которые выглядели теперь, как лица чудовищ. Её пальцы невольно заскребли по дереву.
— Симона, ты чего? — позвала Соня. Она зевнула и подтянула колени ближе к груди.
— Ничего, — прошептала она.
Она посмотрела ещё раз. Сначала ничего. Лишь мрак за расколотым стеклом и моросящий дождь. Но в тот миг, когда снаружи ударил гром, Симона поклялась, что увидела это. Два белых огонька вспыхнули на мгновение в тёмной пустоте между трещинами. Глаза. Смотрящие прямо на неё.
Она попыталась убедить себя, что это просто её воображение, уставшее от бесконечных теней Ночного леса. Но огоньки не исчезали.
— Там... — Симона не закончила фразу, сама не уверенная, стоит ли произносить это вслух. — Там мракогрыз.
Соня резко распрямилась, её сонливость пропала в одно мгновение. Она села прямо, вглядываясь в тот же витраж, что и Симона.
— Где? — Соня нахмурилась, её глаза двигались быстро, от одной трещины к другой. — Ничего не вижу.
Грэкхем уже стоял рядом, взгляд его стал жёстким и внимательным. Он вытянул из-за пояса нож и шагнул ближе.
— Они любят наблюдать. Выжидают. — произнёс он тихо, как если бы говорил сам с собой.
— Он не зайдёт сюда, — глухо сказала Соня. — Ждёт, когда мы сами выйдем к нему.
В этот момент за дверью раздался скрип. Резкий, медленный, словно кто-то проводил когтями по влажной коре дерева. Все трое замерли. Сердце Симоны забилось быстрее. Она сделала короткий вдох и задержала дыхание.
Скрип повторился, но уже ближе. Это был звук дерева, как будто когти царапали дверь. Медленно, нарочно медленно.
Стук. Глухой удар по двери. Раз. Два. Три. Сильные, но не спешные удары.
— Эй, откройте, — донёсся голос снаружи. — Это я.
— Кто это? — прошептала Симона. Её глаза неотрывно смотрели на дверь.
— Симона? — донёсся голос снаружи. Тихий. Спокойный. Слишком знакомый. — Это я, Себастиан. Я один.
— Нет, это не он, — сказала Соня, но в её голосе дрожало что-то похожее на неуверенность.
— Симона, открой дверь, — снова позвал голос, — Ты же знаешь, я всегда найду тебя.
Грэкхем медленно поднял голову, его взгляд встретился со взглядом Симоны.
— Это не Себастиан. — уверенно сказал он, держась за нож.
— Симона, открой дверь. Симона, открой дверь. Симона, открой дверь. Симона, открой дверь. Симона, открой дверь. Симона, открой дверь. Симона, открой дверь. Симона, открой дверь. Симона, открой дверь.
Голос становился громче, искажённее с каждым повторением. Слова начали сливаться в единый поток, хриплый и зловещий.
Стук снова раздался. Три удара. Громче.
А потом резко всё стихло. Только звук дождя и отдалённый раскат грома за пределами церкви.
Трое переглянулись. Трое поняли, что в этом лесу есть нечто страшнее мракогрызов. Нечто, что всё это время шло за ними по пятам.
— Я думала, это всё сказки, — нарушила тишину Соня, отходя от прохода и усаживаясь на пол. Они простояли достаточное время, чтобы понять, что тот, кто ломился к ним и звал Симону, давно ушёл.
— О чём ты?
Соня подняла голову, обвела их взглядом и горько усмехнулась.
— Ноксарии. — сказала она, словно это слово должно было объяснить всё.
Симона нахмурилась.
— Кто такие?
— Говорят, что однажды тириец, стоявший на границе леса, услышал голос своей покойной жены. Его товарищи пытались его удержать, но не смогли. Скорбь делает человека слабым. Он пошёл на голос.
Соня замолчала на мгновение, словно прислушиваясь к шорохам снаружи.
— Тогда у леса увидели они фигуру, чьё тело и лицо постоянно колеблются, будто дым или туман, из-за чего они никогда не выглядят чёткими. Ноксарии, пришедшие из Разлома, могут создавать полностью обманчивые миры, заставляя своих жертв увидеть не то, что есть на самом деле. Миры, где ты уже не знаешь, что реально, а что нет. Всё, что ты видишь, слышишь и чувствуешь, подчиняется им. Сначала они подогревают твои страхи, загоняют тебя в угол тревогой, а потом питаются твоими сомнениями. Пока ты не сойдёшь с ума.
— Мы столько раз были в Ночном лесу, но никогда не встречали их, — прошептал Грэкхем.
— Двое из трёх тирийцев, что видели ту фигуру, сошли с ума, — Соня обвела их взглядом. — Они убили друг друга, думая, что видят перед собой чудовище. Третьего нашли позже, но он бредил. Сидел в лесу под деревом и шептал себе под нос. Повторял, что его семья жива и ждёт его. Хотя все они сгорели в доме ещё за три года до этого. Именно он рассказал про ту фигуру из леса, но никто не поверил сумасшедшему. С тех пор Ноксарии стали лишь героями страшилок для тирийцев.
Сегодня никому из них не удастся заснуть. Дождь то затихал, то с новой силой хлестал по крыше церкви. Каждая капля отскакивала от камня и дерева, заполняя пространство тяжёлым стуком, похожим на дробь пальцев по крышке гроба.
Соня и Грэкхем сидели рядом. Он обнял сестру за плечи и что-то рассказывал ей. Истории из детства, если судить по их полугромким голосам. Соня кивала, иногда тихо фыркала от смеха, но напряжённость в её взгляде не уходила. Никто здесь не чувствовал себя в безопасности.
Симона сидела в углу, подальше от входа, скрытая в полутьме. Её глаза не отрывались от двери. От этой деревянной преграды, которая казалась слишком тонкой, слишком хрупкой.
Она думала, что страх отступил. Думала, что тишина внутри церкви и далёкий гул дождя успокоили их. Но стоило только телу немного расслабиться, как они снова услышали это.
Шаги.
Тихие, но уверенные.
Соня приподняла голову, а Грэкхем сразу потянулся за ножом.
Шаги становились ближе.
Симона почувствовала, как каждый её нерв натягивается до предела. Она не дышала, не двигалась. На мгновение ей показалось, что сердце бьётся так громко, что это смогут услышать снаружи.
Шаги остановились прямо перед дверью.
— Кто-то идёт, — прошептала Соня, глядя на брата.
Дверь дёрнулась. Один раз. Два. Затем — тишина.
И тут они услышали низкий, раздражённый шёпот:
— Грэкхем, убери свои чёртовы скамейки и дай мне уже войти.
Соня резко выдохнула и прикрыла лицо ладонью. Грэкхем засмеялся — коротко, грубо, словно напряжение рвануло из него наружу.
— А вот это уже наш Себастиан, — сказал он с облегчением и тут же начал отодвигать скамейки, которыми они забаррикадировали дверь. Доски скрипнули, тяжелые глухие звуки разнеслись по церкви.
— Подожди! — выпалила Симона, вскакивая на ноги.
Но было поздно.
Дверь медленно отворилась. Сначала внутрь ворвался порыв ледяного ветра и запах мокрой листвы. А следом за ним шагнул Себастиан.
Он вошёл, как человек, который давно привык быть хозяином в любом месте, где окажется. Вода стекала с его волос и одежды. Себастиан оглядел помещение и нахмурился.
— А где... — начал он, осматриваясь.
— Она тут, — перебила его Соня и кивнула в сторону угла.
Симона вышла из тени медленно. И тогда их взгляды встретились. Симона застыла, не в силах оторваться от него.
Вода стекала по его лицу, по скулам и подбородку, блестя в тусклом свете, проникающем через треснутые витражи, делая Себастиана ещё более пугающим. Её внимание задержалось на его шраме, что тянулся через скулу — неровный, кривой, будто его зашивали в спешке.
Себастиан смотрел на неё слишком долго. Слишком пристально.
— Ты не представляешь, что с нами произошло, — голос Сони разорвал молчание.
Себастиан наконец-то перевёл взгляд на Соню и подошёл к ней ближе.
Он слушал рассказ Сони, кивая время от времени, но Симона видела, как его взгляд снова и снова косится в её сторону, словно проверяя, всё ли с ней в порядке.
Соня рассказывала о мракогрызах, о голосе за дверью. О том, как они стояли в полной тишине, ожидая, что дверь сломают снаружи.
— Ну, хватит, — прервал их Грэкхем, поднимаясь на ноги. — Давайте закроем дверь снова. Не хочу, чтобы что-то ломилось сюда.
Они поднялись почти одновременно. Все, кроме Себастиана. Он ещё раз взглянул на перепуганное лицо Симоны.
— Всё в порядке, — произнёс он тихо, опуская голову на руку, — Я буду этой ночью с вами.
Скрип скамей заглушил его слова, но Симона их услышала. Услышала и поняла, что он сказал это не для них.
Для неё.