Глава Вторая.
Когда во мраке ночном, где гаснут огни,
Из густой темноты появились они,
В их венах течёт бесконечная ночь,
Их сила растёт, поглощая всё прочь.
А может, в ночи есть их искупленье?
Или лишь пропасть, где нет возвращенья?
Так в мире под звёздами, в царстве теней,
Идут они следом за болью людей.
Моры — печать древней силы и зла,
Носители ночи, которых ждёт мгла.
Отрывок из сборника стихотворений.
Автор неизвестен.
Симона сидела на полу, лениво перелистывая какой-то журнал, найденный в шкафу младшей сестры. В школе сейчас шёл тот самый тест по естественным наукам, который она пропустила, притворившись больной. Отец поверил на удивление быстро и даже погладил её по голове, пожелав отдыхать. Мать бы никогда не купилась на это, но её не было дома с прошлой ночи.
Звук скрипнувшей двери. Симона вздрогнула и замерла, прислушиваясь к шагам в прихожей.
На пороге стояла её мать, Аннаит. Её обычно идеально уложенные волосы были растрёпаны, под глазами темнели круги, а одежда была слегка помята. Ночь явно была для неё непростой.
Её бессонные ночи были не в новинку для Симоны, но сейчас мать выглядела особенно измученной.
— Почему ты дома? — спросила Аннаит.
Симона замялась, но ответила как можно увереннее:
— Плохо себя чувствую.
К её удивлению, мать не стала её отчитывать. Лишь молча кивнула, словно эта информация была ей безразлична.
— Где Шеннон?
— У себя, — ответила Симона, стараясь выглядеть убедительной. Она уже готовилась к тому, что мать её отчитает.
Но Аннаит лишь коротко кивнула и, не говоря больше ни слова, направилась в кабинет отца, закрыв за собой дверь.
Симона застыла на месте. Она знала, где была мать прошлой ночью, и знала, что этот разговор будет важным. Ведь с пятнадцати лет все важные разговоры между матерью и отцом касались и её.
— Мы поймали четверых на окраине Зифары, — голос матери был тихим, но твёрдым. — Один из них чуть не убил двух мирный людей, когда его обнаружили. Я опробовала новую сыворотку, она сработала идеально.
Шеннон ответил не сразу, и в наступившей тишине Симона почувствовала, как бешено колотится её сердце.
— Аннаит, сколько это может продолжаться? — наконец спросил отец, его голос звучал ровно, но в нём читалась усталость. — Мы не можем всю жизнь охотиться на них.
— Мы не можем позволить им жить среди нас, — резко ответила мать. — Они угроза. Я сегодня видела, как один из них...
— Они боятся нас так же, как мы боимся их, — перебил её Шеннон. — И пока мы продолжаем этот круг, мира не будет.
Аннаит громко выдохнула, словно сдерживала гнев.
— Ты забыл, что они сделали с твоей матерью? Или ты думаешь, что это было случайностью?
— Я не забыл, — его голос стал тише, но твёрже. — Но не все моры такие.
Симона почувствовала, как к горлу подступил комок. Она сжала кулаки, прижавшись ещё крепче к двери.
— Если ты хочешь быть слабым, Шеннон, — резко произнесла Аннаит, — будь. Но я защищаю нашу семью. Если мне придётся выжечь всех моров дотла ради безопасности, я это сделаю.
— И что останется от нас после этого, Аннаит? — мягко, но твёрдо ответил он.
Симона отступила от двери. Её трясло, и в глазах всё плыло.
Узнай Аннаит, что её дочь — одна из них, изменила бы она свои убеждения? Никогда. Аннаит не отказывается от своей правды. Её вера в то, что моры — угроза, укоренилась слишком глубоко. Это не просто страх, не только ненависть. Это идея, ставшая частью её существа, оправдание каждой пролитой капли крови.
Если бы она узнала, что её собственная дочь мор, то всё было бы иначе. Иначе для Симоны. Аннаит не смогла бы принять это. Для неё предательство идеалов равносильно гибели того, что она поклялась защищать.
Симоны давно бы не стало. Мать нашла бы способ устранить её быстро, без боли, возможно, даже оставив иллюзию милосердия. Потому что для Аннаит этот выбор очевиден. Личное счастье или безопасность страны? Ответ был дан ею ещё много лет назад.
Прошёл день. Прошло два. Прошла неделя.
Симона сидела, скрючившись у стены и царапая гвоздём семьсот двадцать восьмую отметку.
Семьсот двадцать восьмое утро, когда ей не с кем было заговорить. Семьсот двадцать восьмая ночь, проведённая в борьбе с голодом, терзающим её слабое тело. Семьсот двадцать восьмой день, наполненный бесцельным блужданием по крохотной камере, где каждый шаг был знаком до боли.
Та женщина, подарившая надежду на свободу, так и не пришла.
Симона долго размышляла о том, куда она пойдёт, как только выберется отсюда. Каждый её план казался лишь тонкой паутиной, разрывающейся от первого порыва ветра.
Идти ей больше некуда, придётся скрываться. Но как спрятаться в стране, которой управляет её мать?
Аннаит — человек, который всегда доводит начатое до конца. Как только Симона переступит порог темницы, охота начнётся мгновенно. Стражники прочешут каждый уголок страны, от густых лесов Зифары до заснеженных равнин северных окраин. Где бы она ни скрылась, след матери, словно незримый туман, найдёт её.
Поэтому на протяжении семи дней Симона придумывала план, понимая, что всю оставшуюся жизнь проведёт в бегах.
Мысль пересечь разлом звучала пугающе, но манила обещанием чего-то нового. Что, если там, за непролазными туманами, скрывается шанс на настоящую свободу? Как примут её, мора, в чужой стране? Тирийцы могут оказаться ничем не лучше её собственного народа, а может, даже хуже.
Информация о Тирии казалась завесой тумана, ещё более плотной, чем та, что окутывала разлом. Она пыталась вспомнить всё, что когда-либо слышала: обрывки разговоров взрослых, случайные фразы из школьных уроков. Всё бессмысленно. Единственное, что она точно знала — тирийцев не любили.
Симона никогда ещё не чувствовала так сильно себя чужой в собственной стране.
Она могла бы сжечь эту темницу дотла. Она могла бы превратить всю Сиварию в пепел. Но холодный металл ошейника на шее, сдавливая горло, напоминал Симоне, кто она теперь. Узница. Бессильная тень самой себя, лишённая ночной силы. Очередное изобретение её матери.
Любая попытка призвать огонь оборачивалась острыми вспышками боли.
Тупик.
Каждая мысль, каждое направление наталкивались на тупик. Она могла ждать и надеяться на чудо, что кто-то придёт её спасти, но Симона никогда не верила в чудеса.
Единственный вариант — снова и снова просчитывать каждый шаг. И если выход из этой тюрьмы найдётся, она сделает всё, чтобы не вернуться сюда больше никогда.
Она точно знала, что она отыщет своих сестёр. Симона снова и снова возвращалась к этой мысли. Она не знала, живы ли они вообще. Что, если сидят за соседними стенами этой же темницы? Симона выкрикивала имена сестёр, надеясь услышать хотя бы намёк на ответ. Каменные стены темницы впитывали её голос и возвращали его глухим эхом. Но вместо ответа её встречал металлический скрип двери. Затем – надзиратель входил в камеру. Его лицо, полное усталости и раздражения, навсегда отпечаталось в её памяти.
Он всегда делал это. Наказывал Симону за то, что та нарушала суровую тишину темницы своими криками. Она помнит каждый его удар.
Этот опыт научил Симону замолкать. Она замыкалась всё глубже, пряча свои эмоции под непроницаемой маской. Её крики, которые однажды звучали громко, превратились в приглушённые стоны, а затем исчезли совсем.
Боль оставила следы не только на её теле, но и в её сознании. Любое проявление звука стало для неё опасным, почти рефлекторно вызывающим страх перед наказанием.
Симона знала, что эта привычка говорить шёпотом или молчать вовсе останется с ней даже после побега.
Её молчание — это её защита. Эти шрамы, оставленные на её душе, останутся с ней.
Ближе к обеду Симону снова вывели из сырой темницы. Грубые руки надзирателя цепко держали её за плечи, словно она могла вырваться. Он не утруждал себя быть осторожным с ней. Её лодыжки тёрлись о шершавый каменный пол, но это была мелочь по сравнению с тем, что ждало её наверху.
Дверь в лабораторию открылась, и Симона сразу заметила её — женщину, которая всегда была здесь. Аннаит. Её мать.
Симону посадили на стул и закрепили ремнями, которые впивались в запястья. Она попыталась сопротивляться, но надзиратель только сильнее затянул их.
— Готовьте препарат, — прозвучал голос матери.
Симона с трудом подняла глаза. Её лицо оставалось безучастным. Ни одной эмоции, ни малейшего намёка на то, что ей страшно. Казалось, что в этой темницы в ней что-то умерло.
Тишину прервал приказ матери:
— Увеличьте дозу.
Первый укол пронзил руку, затем второй. Симона выгнулась от боли, но ремни не позволили ей пошевелиться. Тело горело, как в огне, каждая клетка пульсировала, разрываясь на куски. Симона стиснула зубы, стараясь не закричать от боли.
Для матери она — объект исследования. Мор. Чудовище, которое надо изучить, понять и уничтожить.
Мозг в панике метался между реальностью и воспоминаниями. Образы её сестёр вспыхивали перед глазами. Их смех, тёплые руки. И тут же — мысль, острый нож в сердце: где они сейчас?
В голову ворвалась предательская мысль: А, что, если её сёстры знали? Что, если они были заодно с матерью? Что, если видели всё это и молчали?
Почему их нет? Знали ли они? И если знали... почему не остановили мать? Почему за ней никто до сих пор не пришёл?
Симона всё-таки закричала. Боль смешалась с пониманием, что она осталась одна. Никто не придёт. Никто не спасёт.
Она попыталась отбросить это, но уколы становились всё болезненнее, а разум всё туманнее. И эта мысль — что никто не ищет её — причиняла боль сильнее любого препарата.
Мир перед глазами плыл. Лаборатория становилась размытой, крики — глухими. Симона ещё пыталась держаться, цепляться за сознание, но силы окончательно покинули её.
— Ты меня сейчас убьёшь, мама, — хрипло прошептала Симона, выделяя с усмешкой слово «мама». Глаза её оставались закрытыми, а ногти впивались в кожу ладоней. Впервые после того, как попала в темницу, Симона произнесла больше двух слов. Она вздрогнула, не узнав собственный голос.
— Ты уже мертва, Симона, — также спокойно ответила Аннаит.
Крики продолжались, пока её тело не сдалось. Всё вокруг стало серым, а затем чёрным. В последний миг она услышала голос матери, который показался ей далёким эхом:
— Приведите её в чувство. Мы ещё не закончили.
Когда Симона открыла вновь глаза перед ней всё ещё стояла холодная белизна лаборатории.
Симона попыталась пошевелиться, но мышцы откликались неохотно.
Металлические ремни всё ещё удерживали её запястья, оставляя тонкие красные следы на коже. Она судорожно втянула воздух, стараясь сосредоточиться. Её глаза скользнули по комнате, выискивая что-то, что могло бы помочь ей вырваться.
И тогда она увидела её. Единственного человека в этой комнате. Женщина стояла перед мониторами, её пальцы привычно перебирали кнопки, взгляд скользил по показателям на экране.
Симона хотела позвать её, но слова застревали где-то в горле. Всё казалось ненужным, неуместным, словно её голос был больше не для мира, а только для неё самой.
Она пыталась ещё несколько раз. Но её губы замерли, и слова так и не вырвались наружу. Вместо этого она просто промычала что-то несвязанное, наконец, обращая на себя внимание женщины. Когда та повернулась, Симона увидела имя «Кайла» на бейдже, которое не заметила раньше.
Кайла обещала вытащить её отсюда, Симона хорошо это помнила.
— Ты очнулась, — женщина подошла к ней и приложила руку к её лбу, — Аннаит вкалывает тебе препараты, которые должны помочь вернуть твои воспоминания, от них у тебя лихорадка. Ты что-то вспомнила?
Симона отрицательно покачала головой.
Женщина наклонилась ближе и прошептала:
— Сегодня. Действовать придётся быстро. За тобой придут.
Когда Симону вели обратно в камеру, она ещё раз прокрутила разговор Кайлы в голове. Ночью за ней придут.
Ожидание ночи казались мучительно долгими. Симона несколько раз пересчитала все зарубки на стене. Нацарапала ещё одну, выводя гвоздём буквы «прощай».
Каждую секунду она слышала в голове голос женщины. Она должна быть готова.
Когда дверь камеры внезапно отворилась, её сердце ухнуло вниз. В проходе стоял надзиратель, держась за кровоточащий бок. Его шаги были шаткими, но взгляд твёрдым.
— Пошли. Тебя нужно увести в безопасное место, — прохрипел он, ослабив хватку на своей ране.
Симона сделала шаг назад. Женщина сказала, что за ней придут. Но не уточнила — кто.
Симона знала точно, что надзиратель, который бил её за каждый шум, точно не тот, кому она должна довериться.
Действовать придёт быстро.
Он сделал ещё шаг, и этого хватило. Его рука потянулась к ней, и в этот момент Симона метнулась вперёд и воткнула гвоздь ему в глаз. Надзиратель вскрикнул, схватившись за лицо. Она отпрыгнула назад, но он сделал ещё один шаг, пытаясь схватить её.
Адреналин взорвался в её жилах. Симона схватила деревянную табуретку, стоявшую в углу камеры, и со всей силы ударила мужчину по голове. Надзиратель рухнул.
Она стояла над ним, тяжело дыша. Гвоздь в её руках был мокрым от крови.
В её голове звучал чей-то голос, будто врываясь из дымки далёкого прошлого:
«В твоём случае, лучшее защита — это укрытие. Не выставлять себя напоказ, не привлекай внимания, не провоцировать на действия. Умей оставаться незамеченной, погружаться в толпу так, чтобы стать её частью».
Стань частью толпы.
Симона стянула с надзирателя плащ, быстро накинула его на себя и, кутаясь в ткань, выскользнула из камеры.
Коридоры тюрьмы казались бесконечными. Дрожащий свет факелов отбрасывал странные тени на стены. Она бежала, стараясь не шуметь, но шаги эхом отдавались в пустых коридорах.
Симона прижалась к стене, пропуская мимо ещё одного надзирателя. Тот, не обратив на неё внимания, пробежал мимо.
Вдруг позади раздались голоса. Кто-то кричал:
— Заключённая сбежала! Поднять тревогу!
Симона бросилась бежать, ноги едва касались пола. Углы сменялись один за другим, но выхода так и не было видно.
Коридор заполняли звуки шагов, которые становились ближе и ближе. Она свернула налево, проскользнув в тёмный проход.
— Она здесь! — раздался крик.
Симона рванула дальше, но внезапно чья-то рука схватила её за плечо.
Она вывернулась, собираясь ударить.
— Тише! — прошептал он и притянул её к себе. Его рука закрыла ей рот, а тело заслонило от света факелов.
Двое надзирателей пробежали мимо, не заметив их. Симона напряглась, готовая снова бежать, но он не отпускал.
— Я с Кайлой, — шёпотом сказал он. — Доверься мне, если хочешь жить.
Она кивнула, не видя другого выбора. Мужчина схватил её за руку и потянул за собой.
Они добрались до массивной двери. Её охраняли четверо надзирателей с оружием наготове. Симона остановилась, чувствуя, как паника захватывает её.
Всё кончено.
Но незнакомец сделал шаг вперёд, его голос зазвучал громко и твёрдо:
— Пропустите. Нас.
Даже голос её матери, толкая благородные речи перед сиварцами, не был так требователен и убедителен.
Её глаза расширились, когда стражники молча расступились, как марионетки. Они даже не посмотрели на неё.
Как он...
Они вышли наружу. Холодный воздух хлестнул по лицу, пробираясь сквозь одежду.
— Дыши, — коротко сказал мужчина, переплетая их пальцы.
Симона вместе с ним помчалась через лес, обгоняя собственные тени. Хруст снега под ногами сливался с громким биением её сердца.
Она не выдержала. Остановилась, согнувшись пополам, пытаясь отдышаться.
Мужчина повернулся к ней, его глаза блеснули в темноте.
— Ты хорошо справилась, — сказал он, но его голос снова изменился. Теперь он был низким, почти гипнотическим. — Но тебе нужно поспать.
Его слова словно утонули в её сознании. Последнее, что она почувствовала, были его руки, мягко подхватывающие её падающее тело.
И пусть Симона сейчас была без сознания. И пусть её силы сковывал ошейник. И пусть незнакомец подарил ей свободу, но лишь для того, чтобы быстро отнять её вновь.
Она знала, что всё ещё способна сжечь этот мир. Только нужно выждать момент.