Пусть всё горит

Сивария — государство на континенте, расположенное на правой стороне Великого Разлома. Столицей является город Гарна, расположенный в центре страны, где сочетаются старинные традиции и новейшие достижения в области военной науки. Сивария представляет собой страну, объединяющую различные народы и культуры, и является домом для множества древних родов, среди которых наибольшее влияние имеет династия Виотто.

Отрывок из справочного материала для школьников.
Коллектив авторов.

В классе было тихо. Лучи солнца, пробиваясь через высокие окна, тянулись длинными золотыми полосами по деревянным партам. Молча сидящие школьники слушали, как преподаватель истории, старик с поседевшей бородой, перебирал пожелтевшие страницы книги. Он часто останавливался на особых моментах, обращая внимание на детали, как будто сам переживал их снова и снова.

— Итак, — начал он, поднимая взгляд на класс, — начнём с Сиварии. Наша страна не была такой, какой вы её знаете сегодня. Оно начиналось в ту эпоху, когда разлом разделил материк на две части.

Он поставил книгу перед собой, как будто погружаясь в воспоминания, и продолжил:

— Бартоломью Виотто — родоначальник династии, которая стояла у истоков Сиварии. Он был человеком, что мог увидеть больше, чем другие. Когда страна была охвачена разрухой, а мир на грани полного разрушения, Бартоломью объединил народ и создал новое государство — Сиварию, что стало бастионом против тьмы, охватывающей земли разлома.

Симона сидела на задней парте, подняв взгляд, она увидела нескольких одноклассников, обернувших на неё. Их тихий шёпот сливался с шуршанием страниц учебника.

Сегодня преподаватель снова рассказывал о великой династии Виотто, и, казалось, даже стены этой комнаты знали, как тяжело ей слушать об этом.

Симона была вторым ребёнком шестого поколения рода Виотто.

Ощущение, что её жизнь была написана заранее. Её прошлое висело на шее, как тяжёлый камень. И теперь все пытались увидеть, кто она на самом деле.

Назвать темницу своим домом не входило в планы Симоны. Но при подсчёте дней, проведённых в тёмной, сырой и затхлой комнате-пещере, она случайно оговорилась. Тут же прикусила губу, будто боялась, что кто-то услышит.

Симона опустила взгляд на стену напротив. Там, в кривых рядах, выцарапанных ржавым гвоздём, зияли сотни отметок. Она провела пальцами по последней, семьсот двадцать первой, линии.

Семьсот двадцать одно утро, когда ей некуда было больше спешить. Семьсот двадцать одна ночь, которая проходила в попытках согреться, свернувшись в жалкий клубок на полу. Семьсот двадцать один день, когда её мир ограничивался четырьмя каменными стенами.

Здесь в тишине, давящей на уши, эхо собственных шагов становится единственным собеседником. Здесь стремительно гаснут надежды, что где-то там, за этими стенами, кто-то всё ещё помнит её имя.

Но с каждой новой отметкой, оставленной на стене, воспоминания о прошлом стирались. Было ли оно вообще? Лица людей, запахи и звуки той жизни теперь казались чужими, словно она прожила их не сама, а подсмотрела в чьём-то сне.

Её реальность сузилась до звуков капающей воды и ритма собственного дыхания. Камера была её миром, а тени — её единственными спутниками.

Вчера было ровно 3 года, как она оказалась здесь.

Если это её дом, то это дом и для тех, у кого ничего не осталось.

Девушка услышала звук шагов, которые эхом разносились сквозь холодные каменные стены. Словно сама темница оживала, шепча им в ответ.

Звук металла о металл — ключ в замке — вывел Симону из её тяжёлой задумчивости.

Дверь камеры отворилась, и слабый свет факела отбросил пляшущие тени на высокую женщину с прямой спиной и холодным взглядом. На ней был тяжёлый плащ, с которого стекала вода после недавнего дождя. Чёрные кудрявые волосы, точно такие же, как у Симоны, завязаны в тугой хвост. На лице матери — ни единого следа раскаяния.

Даже сейчас, смотря на свою родную дочь, женщина не скрывала, что та была ей безразлична:

— Если бы ты не пошла против меня... если бы ты приняла мою сторону...

— Если бы я подчинилась тебе, — перебила Симона. Она вздрогнула, испугавшись, собственного голоса.

— Такая же упрямая, как твой отец. — Аннаит подошла ближе, склонившись и заглянув в лицо своей дочери. Её рука почти с нежностью обхватила покрытое грязными пятнами лицо девушки. А затем сильно сжав её щеки, она процедила, — Только для него это было хорошее качество. Твой отец знал, когда надо остановиться. А ты прёшь напролом, ломая не только себя, но и близких тебе людей.

Казалось бы, упомянув об отце Симоны и о своём муже, сердце Аннаит должно было сжаться от горечи и напоминаний о человеке, которого давно нет рядом. Но ей это было незнакомо.

Аннаит прищурилась, угол её рта дёрнулся в едва заметной усмешке. Она отпустила лицо дочери с таким движением, будто сбрасывала что-то грязное, и медленно выпрямилась:

— Посмотрим, сколько ещё тебя хватит. Может, когда эта темница сломит тебя, ты наконец научишься слушать меня, — она отвернулась, бросив короткий взгляд через плечо, — И запомни, Симона: упрямство без ума — путь в никуда.

Дверь с резким скрипом распахнулась, и массивная фигура надзирателя заполнила проход. Его лицо скрывалось в тени капюшона, но грубый голос было невозможно перепутать:

— На выход, — бросил он.

Надзиратель шагнул ближе, схватил за цепь, прикреплённую к её запястьям, и дёрнул, заставляя подняться на ноги. Железо обожгло кожу, но Симона лишь стиснула зубы, не желая показать слабость.

Коридоры, по которым её вели, были бесконечными и мрачными. Воздух становился всё холоднее по мере их движения вверх, но где-то впереди чувствовался едва уловимый запах — смесь химии и пепла.

Симона задумалась. Если бы знала раньше, что под лабораториями Аннаит находятся целые катакомбы с заключенными, то стала бы дерзить матери? Да. Симона знала, что сделала бы то же самое. Её голос был её оружием, её слова — единственным способом сопротивляться.

Когда они поднялись на верхний уровень, их окружил свет — резкий, искусственный. Он обжигал глаза после темницы.

Огромная лаборатория была заполнена странными приборами: стеклянные колбы переливались зелёным и золотистым, в углу что-то гудело.

На середине комнаты возвышался стул с кожаными ремнями. Симону подтолкнули к нему, но она упёрлась ногами в пол, бросив надзирателю взгляд, полный презрения.

Надзиратель грубо толкнул её на стул, затянув ремни на запястьях. Симона не сопротивлялась. Её взгляд устремился в потолок, где под сводами комнаты медленно вращались стеклянные сферы, наполненные мерцающими огнями.

Скоро всё закончится. Возможно, сегодня тот день, когда она не переживёт её экспериментов. И тогда Симона наконец обретёт покой.

Покой... Слово звучало как издёвка.

Сможет ли она встретить конец с достоинством? Или будет кричать, молить о пощаде, как это делали другие?

Она вспомнила тех, кто сломался. Те, чьи крики эхом разносились по темнице, пока их не уносили обратно в камеры. Мёртвых или почти мёртвых. Симона никогда не видела их лиц, но их крики преследовали её даже в коротких вспышках сна.

Когда все вышли, Симона оставалась лежать неподвижно. Через несколько минут дверь лаборатории снова открылась. Вместо ожидаемого шороха инструментов и грубых голосов вошла женщина, чьё присутствие мгновенно выделилось среди серости этого места. Симона не видела её раньше.

Её волосы уже тронула седина. А потом Симона увидела, что в её руках вместо шприцов лежала папка с документами.

Женщина подошла к креслу, её шаги были лёгкими, почти бесшумными. Симона прищурилась, пытаясь рассмотреть её лицо.

— Как ты себя чувствуешь? — голос незнакомки был мягким. Она поставила папку на край стола и наклонилась ближе, словно врач, проверяющий состояние пациента.

Издевается? Симона решила промолчать.

Женщина едва заметно улыбнулась уголком губ, но в её глазах мелькнуло что-то другое — тень сочувствия. Она провела пальцами по ремням, проверяя их:

— Ты до сих пор ничего не вспомнила, верно? Или не хочешь помнить?

Симона хорошо помнит тот день, когда её впервые кинули на пол темницы. Тишина, такая густая и непривычная, накрыла её вместе с отчаянием.

В первый день она кричала, пока горло не стало саднить, а голос не превратился в хрип. Она звала по имени тех, кто никогда не услышит её, и тех, кто, возможно, уже забыл. Эхо её криков, глухое и злое, возвращалось к ней, словно насмехаясь.

Во второй день она, устав от собственного бессилия, ползала по камере, обшаривая каждый её угол в поисках чего-нибудь — выхода, спасения, хоть малейшего знака надежды. Но её усилия увенчались лишь находкой ржавого гвоздя под умывальником. Симона долго держала его в руках, разглядывая, как дрожащий свет факелов отражается на его шероховатой поверхности.

На третий день она снова кричала.

На четвёртый день она сдалась. Лежала на твёрдой земле, укрытая лишь промозглым холодом, и смотрела в каменный потолок, который казался ближе, чем когда-либо. В её глазах больше не было огня, только пустота. Надежда, как свеча, догорела и оставила за собой лишь обугленный фитиль.

Её мир сжался до размеров этой камеры, а время стало лишь чередой часов и секунд, не имеющих значения. Каждый вздох был болезненным напоминанием о том, что она всё ещё здесь. Всё ещё жива.

А что было до этого — пропасть.

Симона устремила взгляд на неё, стиснув зубы.

Женщина наклонилась ближе, её тон стал почти мягким, как у матери, разговаривающей с заблудившимся ребёнком.

— Аннаит считает, что ты знаешь имена тех, кто предал Сиварию.

Симона покачала головой, её глаза наполнились отчаянием. Она не знала их. И не понимала, почему мать решила, что она как-то с этим связана.

Женщина выпрямилась, её взгляд стал пристальным, пронизывающим. Она повернулась к столу и стала снова что-то записывать.

— У тебя диссоциативная амнезия, — продолжала говорить женщина, словно ставила приговор. Симона так и не ответила ни на один её вопрос, продолжая упрямо молчать, — Твоё сознание блокировало воспоминания, потому что ты боишься того, что знаешь.

Симона замерла. Её сердце забилось сильнее, будто подталкивая её к истине, которую она сама не могла вспомнить. Может, её мать разыграла эту партию, чтобы удержать власть в своих руках?

Но внезапно голос женщины стал тише, почти неслышным шёпотом:

— Я вытащу тебя отсюда.

Симона моргнула, не сразу осознавая, что только что услышала.

— Что? — спросила она, почти не веря своим ушам. Симона почувствовала, как к горлу подступил ком. Она искала подвох в этих словах, но находила лишь искренность, которая пугала её ещё больше. Всё вокруг казалось ловушкой — стены, ремни на запястьях, даже эта мимолётная надежда.

Женщина подняла взгляд, но не ответила. Взяв папку в руки, она направилась к выходу, сказав напоследок, стоявшим за дверьми надзирателю:

— Можете её забирать.

Её снова бросили на пол камеры. Но теперь внутри что-то изменилось. В темнице, где давно угас свет, впервые за долгое время появилось пламя надежды.