Греховный бог

    Ночной Париж задыхался от прохладного, мелкого дождя, серой вуалью опускаясь на пустую площадь Наполеона. Огромная стеклянная пирамида Лувра, подсвеченная изнутри сотнями желтоватых огней, высилась посреди двора как футуристический айсберг, зловеще отражаясь в мокром брусчатом покрытии.
    Мои наручные часы показывали без пяти десять вечера. Я стояла у самого подножия стеклянного гиганта, крепко сжимая в онемевших пальцах ручку черного зонта.
    Вокруг не было практически никого, лишь редкие, случайные прохожие, которые спешили укрыться от непогоды под арками величественного музея, совершенно не обращая внимания на одинокую фигуру в центре площади. Французская сырость безжалостно пробиралась под тонкую ткань. Кружевные колготки ничуть не спасали от пронизывающего ветра, дующего со стороны Сены. Я изрядно замерзла. Я то и дело перескакивала с ноги на ногу, отстукивая лодочками нервный ритм по мокрому камню. Стук каблуков эхом разносился по притихшей площади, смешиваясь с шуршанием капель о натянутый купол зонта.
    Рассматривая монументальные фасады Лувра, утопающие в ночной тьме, я чувствовала, как капли здравомыслия начинает сдавать позиции под натиском подступающего отчаяния.
    Дрожа от холода, я перехватила зонт локтем, плотно поджала озябшие кулачки, поднесла их к самым губам и принялась обдавать ладони прерывистым теплым воздухом, пытаясь согреть замерзшие пальцы.
    — Господи, пожалуйста, помоги мне... — едва слышно прошептала я в свои ладони, и мое теплое дыхание превратилось в заметное белое облако пара. — Пусть Лебедь реально появится. Пожалуйста.
    Голос дрогнул. Комок подступил к горлу, когда перед глазами снова вспыхнуло лицо покойного Джошуа. Прошел уже год. Целый год с лишним после его страшной гибели. Год, за который моя жизнь превратилась в бесконечный побег, поиск ответов и балансирование на грани между спокойной жизнью и криминальным адом. Я проделала этот колоссальный путь, поставила на кон все что у меня было, сбежала от Кристиана, вернулась на родину, и все ради этих десяти минут на площади. Если этот Лебедь окажется лишь больной фантазией или ошибкой в расшифровке стиха, я стану абсолютно не нужной Монику.
    Стрелка часов неумолимо приближалась к роковой отметке «десять», а тишину площади Наполеона внезапно нарушил шуршащий, уверенный шаг, доносящийся со стороны тенистых арок. Из густой темноты Парижа, укутанная пеленой проливного дождя, беззвучно появилась фигура. Вскинув голову, я пощурилась. Из полумрака к стеклянной пирамиде Лувра шла молодая девушка. Она была абсолютно вся в белом. Легкая, почти прозрачная пачка и тонкий корсет мгновенно промокли под безжалостными каплями, облепив ее хрупкое тело. У девушки, были завязаны атласные белые пуанты, которые, ступая прямо по скользкой брусчатке площади, с каждой секундой пропитывались дождем и грязью.
    Девушка нежно и невероятно изящно остановилась в нескольких метрах от меня, словно не замечая хлещущего по лицу ливня. На бледном, уставшем лице застыло отрешенное выражение, в точности как в строках Бодлера: «Я вижу лебедя: безумный и усталый...».
    В следующую секунду, под негласную симфонию шума падающей воды и ветра, балерина подняла руки вверх и начала танцевать. Ее движения были безупречными, летящими и пугающе красивыми. Она кружилась на пуантах прямо по лужам, вздрагивая воду острыми носками, взмахивая руками, словно раненая птица крыльями. Дождь стекал по волосам, разбивался о белые одежды, но она продолжала свой безмолвный танец посреди пустой площади Наполеона. Это было великое и одновременно жуткое зрелище.
    Не в силах оторвать взгляд от девушки я замерла под своим зонтом, боясь даже вздохнуть, понимая, что год ожидания подошел к концу: перед ней был ключ к разгадке, живой ответ, который оставил покойный.
    Балерина заходила на финальный круг своего безумного танца. Дождь хлынул с новой силой, но ее движения становились только отчаяннее и быстрее. Она кружилась в безупречном фуэте прямо по залитому водой камню, взрезая носками пуантов глубокие лужи. Брызги летели во все стороны, смешиваясь с каплями ливня и разбиваясь о подол ее промокшей пачки.
    В какой-то момент мне показалось, что эта хрупкая девушка вообще не касается земли. Она была словно соткана из парижского тумана, ветра и скорби. Балерина резко прогнулась в спине, закинув голову назад, навстречу бьющим по лицу струям воды, и взмахнула руками. В этом жесте было столько невыносимой боли, что у меня сжалось сердце.
    Внезапно музыка дождя для незнакомки оборвалась. Девушка сделала финальный, затяжной пируэт и резко замерла в изящном реверансе прямо перед моими ногами. Ее грудь высоко и судорожно вздымалась под мокрым корсетом, а с подбородка и ресниц стекали крупные капли. Тяжело дыша, балерина медленно поднялась на ноги. На ее бледном лице, лишенном каких-либо эмоций, проступила отрешенная ясность. Она посмотрела прямо в мои глаза. Взгляд черных глаз был абсолютно пустым и уставшим от этой жизни. Балерина не произнесла ни слова. Медленным, балетным жестом она подняла правую руку и аккуратно заложила мокрую прядь волос за ухо. Под тусклым светом фонарей Лувра на ее обнаженном плече, переходя на ключицу, отчетливо проглянулось черное клеймо — массивный, искусно прорисованный меч. Точно такой же, как на моей собственной спине. Точно такой же, как у Кристиана. Это личный знак Джошуа, связавший нас всех по рукам и ногам.
    Как только балерина замерла в своем финальном реверансе, гнетущая тишина площади Наполеона внезапно разорвалась. Случайные прохожие, до этого момента прятавшиеся под арками Лувра от непогоды, начали громко и восторженно аплодировать. Для зевак безумный танец под проливным дождем был всего лишь красивым уличным перформансом, изысканным парижским шоу. Они и представить не могли, что эта партия была станцована на грани жизни и смерти. Хлопки и крики «Браво!» подействовали на балерину как триггер. В пустых, черных глазах вспыхнул дикий, панический страх.
    Резко сорвавшись с места, девушка на пуантах бросилась прочь, пытаясь скрыться в густых, черных тенях дворцовых арок.
    — Стой! Подожди! — закричала я, полностью растеряв самообладание.
    Рассудок мгновенно отключился, уступая место чистому адреналину. Забыв про проливной дождь, я бросила зонт прямо на мокрую брусчатку. Я побежала за ней. Туфли на высокой шпильке безжалостно скользили по залитому водой камню, рваный стук моих каблуков смешивался с грохотом аплодисментов позади. Я ни за что не могла упустить ее. Прошел год с лишним после смерти Джошуа, и эта незнакомка с клеймом меча на плече была моим единственным шансом во всем разобраться.
    Я нагнала ее уже под мрачными сводами одной из галерей музея. Тяжело дыша, я протянула руку и аккуратно, но крепко перехватила балерину за тонкое, ледяное предплечье, заставляя ее остановиться.
    — Ты... ты Лебедь? — прерывистым, дрожащим от бега и холода голосом спросила я, заглядывая в ее бледное лицо.
    Капли дождя стекали по моим светлым волосам, липли к щекам, но я не сводила с нее глаз. — Джошуа... ты работала на Джошуа Моник?
    Балерина замерла, тяжело вздымаясь под мокрым корсетом. Страх в ее глазах медленно растаял, уступая место странной осознанности. Отрешенная маска страха на мгновение спала с ее лица. Девушка посмотрела на мои искусанные губы, затем скользнула взглядом по моей промокшей одежде и вдруг безумно улыбнулась. В улыбке было спрятано столько же боли, сколько и в ее танце. Не произнося ни слова, она мягко высвободила свое плечо из моей хватки, развернулась и сделала приглашающий жест рукой, безмолвно призывая следовать за ней вглубь темных, запутанных коридоров Парижа.
    Я сделала глубокий вдох, усмиряя колотящееся в горле сердце, и шагнула со светлой площади прямиком в сырую темноту переулков. Внутри все кричало развернуться и дождаться Моника на площади, но если я сейчас упущу девушку с таким же как у меня клеймом меча на ее плече, я больше никогда не встречу ее. Год ожидания подошёл к концу, и я была готова перешагнуть через любой страх.
    На ходу поправляя промокшее молочное платье, я поспешила за белым силуэтом балерины, чьи пуанты почти бесшумно шлепали по мокрому асфальту старого Парижа.

***

    В эту же самую минуту на пустую площадь Наполеона с оглушительным визгом покрышек вылетела черная машина. Дверь распахнулась до того, как автомобиль полностью остановился. Из салона стремительно вышел Кристиан Моник. Вместо привычной рубашки или рашгарда на нем был строгий черный пиджак на голое тело и классические прямые брюки.
    Дождь мгновенно окропил его темные волосы и обнаженную кожу в глубоком вырезе пиджака, где на шее тускло блестело кольцо, но он даже не поморщился. Парень тяжело выдохнул, и его суровый широкий взгляд хищника принялся лихорадочно осматривать пространство вокруг стеклянной пирамиды Лувра. Его до сих пор дико, до дрожи будоражила ее записка, оставленная под хрустальным стаканом в отеле. Кристиан ехал сюда, ведомый опасным, удушающим вожделением и азартом. Эта неприступная девушка снова бросила ему вызов, снова спровоцировала его своим побегом.
    Отсутствие рубашки под пиджаком выдавало то, как поспешно и напряженно билось его сердце с груди, когда он желал ее всей душой. Он ожидал увидеть здесь, замерзшую, саркастичную, готовую к новому раунду их ментальной войны Хлою. Но на площади никого не было. Лишь случайные прохожие и... одинокий чёрный зонт, брошенный прямо в лужу у подножия пирамиды. Взгляд Кристиана пригвоздило к этому зонту. В его глазах на долю секунды промелькнула глухая боль, которая мгновенно переросла в леденящую душу агрессию. Улыбка исчезла с его лица. На щеке Моника яростно заходили желваки, а татуировка змеи на шее, уходящая под дорогую ткань, опасно натянулась. Мари-Шантель не просто устроила ему свидание — она ускользнула от него как песок сквозь пальцы. Он по настоящему испугался.
    Кристиан резко рванул вперед, на ходу запуская руку за борт пиджака к спрятанному оружию. Он уловил едва заметное эхо от стука каблуков, доносящееся из темноты галерей, и устремился по следу, готовый уничтожить любого, кто встанет между ним и его добычей.

***

    Балерина вела меня все дальше в лабиринты парижских закоулков, где свет фонарей едва пробивал плотный занавес дождя. На ходу она начала приглушенно смеяться. Этот смех, похожий на звон разбитого хрусталя, эхом отскакивал от сырых каменных стен. Она то и дело оборачивалась, делая плавные, текучие взмахи руками, и изящно подзывала меня за собой, словно мы играли в прятки, а не бежали по лезвию ножа.
    Когда мы ушли достаточно глубоко в недра старого квартала, где сыростью и мокрой бумагой, балерина резко остановилась. Прямо перед ней темнела массивная, облупившаяся от времени деревянная дверь без каких-либо вывесок. Она медленно повернулась ко мне. Мокрая белая пачка висела грязными лоскутами, а черные глаза нервно блестели в полумраке. Атмосфера между нами мгновенно сгустилась, балансируя на грани абсолютного безумия.
    — Мы пришли, — пролепетала она, ее голос сорвался на тонкий, пронзительный писк. — Меч опустился. Часы пробили свой час. Ты слышишь, как он тикает у тебя под кожей?
    Я пыталась зацепиться за реальность, хотя руки крупно дрожали от холода и паранойи.
    — Кто ты? — я сделала шаг вперед, чувствуя, как каблук лодочки проваливается в глубокую лужу. — Откуда у тебя меч Джошуа? Что ты знаешь о Стороже?
    Балерина сделала ломаное, балетное па в мою сторону, сокращая дистанцию. Она наклонила голову набок, уставившись на мои губы с пугающей, безумной улыбкой.
    — Джош... О, Джош был великим режиссером, правда? Он поставил для нас идеальный балет, — она коснулась пальцами своего окровавленного пуанта. — Он сказал мне: «Танцуй, пока Сторож не сомкнет глаза». Я танцевала. Целый год на ледяных камнях. Струна. Чик-чик. И музыка оборвалась.
    — Сторож убил Джошуа? Может Личник? — я подалась к незнакомке еще ближе, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Кто такой Личник? Назови мне их имена!
    — Джош умер? — балерина вдруг громко, неестественно расхохоталась, запрокинув голову к дождливому небу. Ее смех так же резко оборвался, и она уставилась на меня в упор, схватив своими ледяными пальцами за лацкан моего платья. — У теней нет имен. Личник — пес. Он охраняет Сторожа, а Сторож охраняет твоего отца. Они... коробка, — она с силой постучала ладонью по деревянной двери за своей спиной. — Если ты откроешь ее, Моник убьет тебя. Или ты убьешь его. Клеймо меча требует крови, Мари-Шантель.
    Я застыла, не в силах вымолвить ни слова от этого безумного потока информации, который подтверждал самые страшные опасения. Джошуа мертв по их вине. Все это как-то связана с моим отцом. И Кристиан... Кристиан в этой паутине — либо палач, либо следующая жертва.
    Я судорожно вздохнула, борясь с накатывающей паникой. Преодолев мимолетное замешательство, я протянула дрожащую руку, с силой толкнула тяжелую дверь и шагнула внутрь, в неизвестность. Следом за мной в проход влетела балерина. Она с грохотом захлопнула за собой дерево и залилась громким, неестественным хохотом, который раскатистым эхом ударил по темным стенам.

***

    В этот момент на улице, где-то в лабиринте соседних сырых переулков, Кристиан вглядывался в темноту. Мужчина, ведомый своей душащей агрессией и азартом погони, потерял след каблуков под шумом ливня и окончательно заплутал среди глухих стен старого Парижа.

***

    Я оказалась в довольно просторном помещении с приглушенным, розовато-желтым светом. Оглядевшись по сторонам, мой взгляд мгновенно зафиксировал детали интерьера: тяжелые бархатные портьеры, вешалки с пышными сценическими костюмами и массивное трюмо, по периметру которого горели круглые тусклые лампы. Это была старая театральная гримерная. В воздухе стоял стойкий, удушливый запах пудры, лака для волос, старой ткани и сырости.
    Балерина, сорвав с себя остатки промокшей пачки, грациозно упала в обшарпанное кожаное кресло перед зеркалом, совершенно не стесняясь своего ногого тела. Пуанты оставили на полу грязные, мокрые разводы. Наслаждаясь моим замешательством, она уставилась на свое отражение, в котором двоилось и мое молочное платье.
    — Добро пожаловать за кулисы! — певуче воскликнула она, черные глаза безумно расширились, отражая свет ламп. — Здесь Джош писал свой финальный акт. Видишь этот свет? Он гаснет. Скоро в зале захлопают крылья мертвой птицы.
    Я подхожу ближе, упираясь ладонями в край гримерного стола, изо всех сил стараясь удерживать на лице контроль, хотя страх сжимал горло.
    — Перестань говорить загадками, — жестко, с нажимом потребовала я. — Кристиан ищет меня, и если он найдет это место, он перевернет его вверх дном. Где мне искать Сторожа? Как он связан с моим отцом?
    Девушка резко развернулась ко мне в кресле, схватила со стола старую пуховку для пудры и с безумной, восторженной улыбкой подбросила её вверх, в воздух, осыпая нас белым ароматным облаком.
    — Сторож... клетка! — зашептала она, подаваясь ко мне так близко, что я увидела сетку лопнувших сосудов в ее глазах. — Твой отец купил золотую клетку. Золото, из которого отливают пули для Моника! Личник уже смазывает затвор, Мари-Шантель. Он — твоя тень!
    От ее слов по моей спине пробежал леденящий электрический разряд, а к щекам предательски прилил жар вперемешку с диким ужасом.
    Балерина вдруг резко схватила меня за запястье своими тонкими пальцами, впиваясь ногтями в кожу, и жутко прошипела прямо в губы:
    — Десять утра будет репетиция. Нужно кольцо Джошуа, Личник держит всех на прицеле...
    — Где? — с нажимом спросила я, заставляя свой голос звучать ровно. — Где именно завтра в десять утра будет Личник? В этом театре? Скажи мне конкретное место!
    Балерина резко отпустила мою руку, отчего я едва не покачнулась на своих шпильках. Она крутанулась в обшарпанном кресле, хватая со стола огрызок театрального карандаша. Ее безумный взгляд расфокусировался, а затем она принялась яростно, с противным скрипом выводить жирные черные линии прямо по зеркалу.
    — Театр — фальшь! Ложь! — заорала она, женский голос сорвался на хриплый полушепот. Карандаш с треском сломался. Она уставилась на меня в упор, и ее зрачки дико расширились. — Ты! Ты ангел! Мари-Шантель! Нет, нет... Хлоя-Орели! Хлоя... как зелень!
    Я замерла, чувствуя, как мой рассудок спотыкается о ее бессвязную речь.
    — О чем ты? При чем тут мое имя?
    — Имя — ответ! — балерина жутко хохотнула, ткнув сломанным грифелем мне прямо в грудь. — Зеленый побег. Парк!Увядать под ногами. Монсо! Ротонда. Ровно в десять. Иди на свой цвет, Хлоя-Орели... Иди на зелень!
    Я мысленно зафиксировала эту безумный поток информации. Парк Монсо, ротонда, десять утра.
    — Он будет ждать золото, — балерина резко отвернулась к зеркалу, и на ее губах снова расплылась жуткая, отрешенная улыбка. — Кольцо дарит вечную свободу, — девушка буквально расплылась по трюмо. — Или Личник закроет наш занавес. Навсегда.
    В эту самую секунду где-то в глубине коридоров старого здания раздался оглушительный, яростный грохот. Тяжелая входная дверь театра с треском распахнулась от мощного удара ноги. По гулким половицам разнеслись стремительные, тяжелые шаги.
    — Мертвая птица! — девушка истошно заорала, закрывая уши ладонями.
    Я обхватила женские плечи, прижимая к себе, и пряча от опасности, но мне хватило пары шагов, чтобы уловить до боли знакомый ритм этой походки. Кристиан Моник. Промокший до нитки, он все-таки нашел это место, ведомый своими инстинктами. И теперь у меня оставалось всего несколько мгновений, чтобы решить: сдать ему Сторожа или попытаться тайно своровать кольцо Джошуа.
    Дверь гримерной с оглушительным треском влетела внутрь, едва не сорвавшись с петель от мощного удара ноги. На пороге в облаке поднявшейся пыли вырос Кристиан. Он был в абсолютном, неконтролируемом бешенстве. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из его груди, а мокрый пиджак на голое тело облепил литые мышцы, подчёркивая, как яростно бьется сердце внутри. Капли парижского дождя стекали по его лицу, но взгляд потемневших глаз транслировал такой леденящий гнев, что воздуха в комнате не осталось. Моник осмотрел помещение, и представшая картина заставила его челюсти сжаться до хруста. Напротив трюмо стояла я — промокшая, дрожащая Хлоя Мари-Шантель в молочном платье-пиджаке. А прямо перед зеркалом в обшарпанном кресле сидела совершенно голая, если не считать атласных белых пуантов на ногах, балерина. Смытый ливнем макияж траурными бурыми разводами покрывал не бледное лицо, делая похожей на безумного призрака.
    — Игры закончены, Хлоя! — рявкнул Кристиан.
    Он за пару шагов пересек все гримерную. Его крупная ладонь намертво впилась в мой локоть, и Моник с силой рванул меня на себя, нависая всем своим весом и намертво прижимая мою спину к своей обнаженной, мокрой груди. Кольцо на его шее больно врезалось мне в лопатку. Его вторая рука взметнулась вверх, и матовое дуло пистолета уперлось прямо в лоб безумно улыбающейся балерине. Я затихла, чувствуя, желание Кристиана убивать. Я старалась придумать, как предотвратить казнь, но балерина даже не дрогнула перед направленным на нее оружием. Она лениво крутанулась в кресле, мазнув пустым, уставшим взглядом черных глаз по Монику, а затем перевела взор на меня. На ее искусанных губах расплылась последняя, пугающе нежная и отрешенная улыбка. Словно дуло пистолета у ее лба было не угрозой, а долгожданным освобождением.
    — Время пошло, — пропела она, полностью игнорируя взведенный курок парня. — Музыка затихает, занавес опускается. Я была так рада нашей встрече! Нашему финальному представлению.
    Она сделала изящный, плавный взмах рукой на прощание, словно закрывая невидимый театральный занавес перед нашими глазами. Кристиан сильнее вдавил ствол в ее бледную кожу, а желваки на его щеке заходили ходуном — он ненавидел, когда не понимал правил игры, а эта безумная девчонка явно знала то, что он безуспешно пытался выбить из заложника в Майами целую неделю.
    Кристиан с силой перехватил меня за талию, убирая пистолет от балерины. Он резко развернул меня и поволок к выходу из гримерной, тяжело чеканя каждый шаг по гулким театральным половицам. Вся его выдержка окончательно рухнула.
    — Тебе совсем мозги выбило?! — неистово рычал Моник, толкая тяжелые двери коридора. — Сбежать из номера? Наплевать на мою охрану? Ты хоть блять понимаешь, в чью ловушку ты едва не угодила в этих парижских трущобах?! Твой отец перерыл половину города, а ты прыгаешь по переулкам за голой психопаткой!
    Я ничего не ответила. Голова была забита подсказкой балерины. И чтобы получить кольцо на шее Кристиана, мне нужно было усыпить его бдительность. Поэтому я лишь покорно следовала за ним, позволяя крепко сжимать свое запястье и молча снося его гнев.
    Мы быстро покинули душное здание старого театра и вышли обратно на площадь Наполеона. Дождь к этому моменту уже полностью стих, оставив после себя влажную прохладу и сырой воздух. Огромная стеклянная пирамида Лувра по-прежнему тускло светилась в ночи, отражаясь в глубоких лужах на брусчатке. Кристиан резким движением нажал на кнопку ключа, снимая автомобиль с сигнализации. Фары коротко мигнули, разрезая темноту. Вместо того, чтобы открыть мне переднюю пассажирскую дверь, Моник с силой рванул на себя заднюю. Он со всей своей силой закинул меня на просторное заднее сиденье, обтянутое дорогой кожей. Я не успела толком повернуться, чтобы посмотреть на него, как Моник одним хищным движением залез в салон следом, нависая надо мной всем своим массивным телом. Под его пиджаком, по коже, рассыпались мелкие капли пота, и я почувствовав резкий прилив жара от его груди и удушающий шлейфовый запах парфюма, постаралась отодвинуться подальше. С глухим стуком Кристиан захлопнул за собой дверь, полностью отрезая нас от ночного Парижа. Пространство сузилось до минимальных размеров заднего сиденья, а потемневший от ярости взгляд Моника замер на мне. Моя покорность явно сбила его с толку, но лишь сильнее распалила его собственнический инстинкт хищника.
    — Ты хоть понимаешь, блять, что ты творишь?! — его голос сорвался на вибрирующий рык.
    Кристиан навис надо мной так низко, что его горячее дыхание обжигало лицо, а мокрые пряди волос коснулись моего лица. Он уперся ладонями в кожаное сиденье по обе стороны от моей головы, намертво блокируя любые пути к отступлению. В полумраке салона под его пиджаком открывались литые мышцы груди, где судорожно и часто перекатывался рельеф. — Какого черта, Хлоя?! — Кристиан сорвался на крик. — Твои мозги полностью атрофировались?! Сбежать одной ночью в Париже? В городе, где твой отец скупил каждого копа и каждую шваль в подворотнях! Какого хуя ты вообще творишь?! Тебя могли упаковать в багажник до того, как ты успела бы дойти до этой чертовой пирамиды! Ты хоть понимаешь, насколько это все опасно, сука?!
    Я лежала под его раскаленным телом, утопая в запахе кожи, дождя и его амбрового парфюма. Кружевные колготки слегка промокли и липли к бедрам, платье смялось и задралось выше, но я заставила себя не двигаться. Смотрела на его порхающие, словно бабочки ресницы, сдерживая внутреннюю дрожь. Его крик оглушал, а мат хлестал сильнее самых крепких пощечин, выдавая предельную степень паники за меня.
    — Ты думаешь, это ебаная игра?! Думаешь, загадки покойника — это студенческий квест?! — Кристиан продолжал орать, и желваки на его лице ходили ходуном от неконтролируемого бешенства. — Да если бы я опоздал еще на пару минут, эта поехавшая девка или те, кто за ней следят, пустили бы тебя на фарш! — мне пришлось отвернуться, когда Моник приблизился ко мне настолько близко, что я могла ощутить его дыхание кожей. — Ты ни шагу, блять, не сделаешь без моего ведома, поняла меня?! Больше никогда, Хлоя!
    Он зарычал мне в лицо, словно дикий зверь, поймавший свою добычу, тяжело и прерывисто дыша мне прямо в губы. Его крик оборвался, оставляя нас в звенящей тишине запертого автомобиля. Кристиан буравил меня безумным, диким взглядом ища зелену моих глаз своими. Мое молчание полностью выбивало из него остатки здравомыслия. Его ресницы дрогнули, когда он опустил глаза на мои влажные губы с остатками помады. Ниже, где он прижался к моему бедру, я почувствовала, как нарастает твердость, как ткань брюк натягивается. Как бы сильно он меня ненавидел, как бы сильно не кричал, он хочет меня. Всегда.
    Я не шелохнулась. Его бешеный, хриплый крик и мат еще звенели в ушах. Я плавно оторвала руки от кожаного сиденья. Намеренно ласковым, тягучим, словно патока движением я скользнула ладонями вверх по его обнаженной груди, чувствуя, как под пальцами бешено перекатывается тепло его рельефа. Мои пальцы нежно, невесомо поднялись к его шее, оглаживая татуировку змеи, касаясь начала острых крыльев на спине. Я пыталась сделать это как можно естественнее — поймать подушечками пальцев тонкий холодный металл цепочки, на которой, скорее всего покоилось заветное кольцо. Еще секунда, и я бы незаметно нащупала замок...Но Моник срегировал молниеносно. Его инстинкты сработали раньше, чем я успела подцепить звено.
    Кристиан резко, в один жест стряхнул мои ладони со своей шеи. Перехватив обе мои кисти в одну свою огромную руку, он с силой рванул их вверх, заводя далеко за мою голову и намертво прижимая запястья к кожаной обивке заднего сиденья. От этой внезапной вспышки силы,выгибаясь в спине, с моих губ сорвался тихий стон. Подол платья опасно задрался, а кружевные колготки натянулись, но парня это больше не волновало.
    Он навалился на меня еще сильнее, буквально вжимая своим массивным торсом в сиденье, и угрожающе оскалился. Кольцо на цепочке качнулось и с глухим стуком легло прямо на мою ключицу, словно издеваясь над моим провалом.
    — Даже не думай играть со мной в паиньку, Хлоя, — яростно прорычал он мне прямо в губы, обжигая прерывистым дыханием. Его взгляд горел диким пламенем. Он видел меня насквозь. — Мне не нужна твоя ебаная фальшь. Эту покорную сучку оставь для кого-нибудь другого. Со мной это дерьмо не прокатит.
    Кристиан сильнее сжал мои ладони над головой, больно ударяя их о пластиковую часть дверной ручки, лишая меня малейшего шанса на парирование. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь совладать с паникой, пока мои руки оставались намертво прижатыми к сиденью. Я заставила себя столкнуться в поединке с его безумным взглядом. Разомкнув губы, я пытаясь заговорить, воззвать к его логике:
    — Кристиан, послушай меня... — выдыхаю я, набирая легкими воздух.
    Но Моник был слишком взвинчен, слишком ослеплен этой яростью и минутным страхом за мою жизнь. Моя попытка объясниться посреди его триумфа стала последней каплей.
    — Заткнись! С меня хватит! — оглушительно рявкнул он, окончательно срывая голос.
    Кристиан резко отпустил мои запястья, но не для того, чтобы дать свободу. В следующую секунду его крупная, горячая ладонь мертвой хваткой сомкнулась на моей шее. Он с силой вдавил меня в кожу под нами, перекрывая кислород. Казалось, что змея, растекшаяся по его руке, душила меня, а кольцо Джошуа, свисающее на цепочке с его обнажённой шеи, больно впилось мне в ключицу.
    — Я устал от твоей ебаной фальшивости, Мари-Шантель! Устал от твоих игр! — орал он мне прямо в лицо. Его челюсть с треском зубов ходила в стороны. — Ты думаешь, ты самая умная?! Думаешь, можешь вертеть мной как хочешь, изображать из себя куклу, пока за твоей спиной творится такой пиздец?! Замолчи, сука, просто замолчи!
    Воздух в легких стремительно заканчивался. Перед глазами поплыли темные пятна, а горло обожгло невыносимым спазмом. Из уголков моих глаз предательски проступили горячие слезы удушья, медленно покатившись по вискам и исчезая в промокших волосах. Я нервно вцепилась пальцами в его кожу рук на моей шее, но Моник был непреклонен. Он удерживал меня под собой всей своей массой, превратившись в безжалостного палача. Его пальцы сжимались на горле крепко, опасно, балансируя на грани.
    С трудом преодолевая сопротивление его ладони, сквозь хрип и душащие слёзы, я выдавила из себя всего одну фразу, глядя ему прямо в зрачки:
    — Личник... не убивал его, — мои глаза закатились от нового прилива силы. Каждое слово давалось с диким трудом, но я должна была выплюнуть эту правду ему в лицо. — Он просто... довел Джоша до этого.
    Эти слова ударили по салону автомобиля сильнее, чем пуля спецназа. Я отчетливо увидела, как у Кристиану буквально выбило почву из-под ног. Весь его агрессивный натиск разбился вдребезги. Лицо парня побледнело, а в глазах проступил первобытный ужас. Но хватки на моей шее Кристиан так и не ослабил. Его пальцы продолжали судорожно удерживать моё горло, словно шок парализовал его мышцы, не позволяя разжать кулаки.
    Понимая, что терять мне больше нечего, а воздух в легких на исходе, я решила добить его. Выдать кусок правды, который я целый год хоронила глубоко внутри себя. Самое страшное воспоминание, от которого я просыпалась в холодном поту.
    — Я была там, Кристиан... — прохрипела я, и новые слезы обожгли мои виски. — Я стояла на той крыше. Вместе с Джошем. Прямо рядом с ним... когда он прыгнул.
В салоне воцарилась мертвая тишина. Это признание окончательно уничтожило Кристиана Моника. В его глазах отразилась настолько невыносимая боль, какой я не видела никогда в жизни. Тот факт, что последней, кого видел его старший брат, была я, а не он, родной человек, просто выпотрошил его изнутри. Он держал за горло единственного живого свидетеля последних секунд жизни Джошуа.
    — Что он сказал?! — сорванным, неузнаваемо хриплым голосом потребовал Кристиан, резко подаваясь вперед. Его пальцы судорожно вцепились в спинку переднего сиденья, а в глазах метался дикий, безумный блеск. — Хлоя, блять, отвечай! Что именно Джош сказал тебе перед тем, как... перед тем, как прыгнуть?!
    Я сильно закашлялась, прижимая ладонь к горящему горлу. Каждое слово вырывалось с болью, царапая связки.
    — Он не рассказал... ничего конкретного, — прохрипела я, утирая со щеки новую слезу удушья. Взгляд моих глаз оставался ледяным вопреки подступающей тошноте. — Он просто... умирая от паранойи, заставил меня дать клятву. Сказал любой ценой не попадаться тебе на глаза. И уж тем более... ни в коем случае не передавать тебе этот чертов сборник Бодлера.
    Лицо Моника перекосило от разрывающей на части боли, а татуировка змеи на его шее замерла, словно задушенная этим признанием.
    — В тот вечер, прямо при мне, на самом краю крыши Джош поднял звонок от тебя, — мой голос сорвался, возвращая меня в ту кошмарную ночь. — Твой номер высветился на экране. Джош слушал тебя. Ты что-то сказал ему, а он... он улыбнулся и сказал, отчаянно скрывая подступающие слезы: «Не буду».
    Кристиан резко задохнулся, словно я прямо сейчас всадила ему нож под дых. Он прекрасно помнил этот их последний, короткий разговор.
    — А потом Джош сбросил вызов, — я подалась вперед, заставляя его слушать хрип моего сорванного горла. — Он повернулся ко мне. Умолял не говорить тебе, что проиграл. Он не хотел, чтобы ты видел его сломленным. А... когда он сорвался... Джош заорал во все горло бежать.
    Кристиан не выдержал. Его грудь судорожно вздымалась под черной тканью пиджака, а в глазах металась такая невыносимая мука, что он просто физически больше не мог оставаться в замкнутом пространстве салона.
    Резко развернувшись, он рванул на себя ручку, практически вывалился из машины на улицу и с оглушительным хлопком закрыл за собой дверь. Этот звук эхом разнесся по пустой площади Наполеона, оставляя меня одну в удушающей тишине заднего сиденья. Я осталась сидеть на мокрой коже, прижимая ладонь к горлу. Я видела Кристиана Моника разным: агрессивным, властным, похотливым, лезущим напролом. Но сейчас на этой площади стоял совершенно другой человек — сломленный младший брат, у которого я только что живьем вырвала сердце правдой. И я не смогла остаться в стороне.
    Переборов слабость и боль в теле, я толкнула дверцу и вышла вслед за ним под холодный вечерний воздух Парижа. Дождь полностью стих, но сырость пробирала до костей. Кристиан стоял в нескольких шагах от машины, спиной ко мне, уставившись мертвенным взглядом в темнеющую брусчатку. Его руки крупно дрожали. Наплевав на все правила, на клятвы Джошуа и на собственную паранойю, я быстро подошла к нему со спины и крепко, отчаянно обняла. Я прижалась лицом к его мокрой лопатке, прямо туда, где под тканью пиджака скрывалось масштабное тату меча. Мои руки сомкнулись на его широкой, горячей груди, пальцы судорожно впились в плотную ткань. Кристиан на секунду замер, весь его рельефный корпус натянулся как струна от этого внезапного прикосновения. Он не оттолкнул меня. Вместо этого он медленно, прерывисто поднял голову высоко в черное парижское небо. Его челюсти сжались, а по бледным щекам покатились первые, честные и разрывающие горло слезы.
    — Прости меня... Кристиан, пожалуйста, прости... — шептала я, новые слезы удушья и раскаяния обжигали мои губы, когда я выпускала эти извинения прямо в его напряженную спину.
    Я сжимала его изо всех сил, пытаясь своим телом удержать его от падения в ту самую пустоту, в которую когда-то шагнул Джош. В этот момент между нами не осталось вражды, была лишь общая, невыносимая скорбь по человеку, который связал нас по рукам и ногам. И пока Кристиан задыхался от горя, глядя в небо, мои пальцы на его груди находились в паре миллиметров от заветного кольца.