Кукушкин остров

Мир Мартты погрузился во тьму, полную ужаса и очарования. В ней просыпающиеся страхи и желания, сливаясь воедино, пугают и завораживают.

Последние дни Мартта просыпается там же, где и засыпает, без короткой потери памяти, полная сил и рядом с Макситали. С тех пор как они воссоединились, он проявлял к ней особую чуткость и по трепету одних лишь ресниц распознавал, просыпается она или нет. И если да, осыпал ее лицо поцелуями и накрывал губы в нежном поцелуе. Сегодня от чего-то все было иначе, кроме того, что после той ночи, в которой участок Лауры превратился в поле боя, сновидения Мартте больше не снятся. Чудовища, что мучили и преследовали в кошмарах, отыскали дорогу в реальный мир. От них не пробудиться, не сбежать, не спрятаться. Они – часть ее новой жизни, о которой она не грезила и не просила. И сама она изменилась до неузнаваемости... Ничего уже не будет, как раньше – это осознать Мартте было проще всего.

Лежа на боку с рукой под головой вместо подушки, Мартта наблюдала, как Макситали распутывает и расчесывает причудливым гребнем колтуны ее волос. Ругается себе под нос на неизвестном для нее языке, озабоченно хмуря лоб. Его черные глаза без радужки и зрачков резко сужались и расширялись, как у кота, пробудившегося ото сна. Он будто блуждал в своих мыслях и потому не чувствовал на себе пристальный взгляд ее сапфировых глаз.

– Если продолжишь так крепко сжимать – сломаешь. – Мартта мягко накрыла его руку, в которой он сжимал гребень, своей. Послышался хруст созвучный с тем, как разломать на двое сухую плотную доску. Макситали разжал ладонь и на льняную простынь цвета звездного неба упали две неровные части костяного гребня.

– Упс, – притворно веселым голосом ответил он и, прикрыв глаза, притянул ее руку к лицу, чтобы оставить на костяшках пальцев прикосновение своих теплых губ.

После той ночи, в которой участок Лауры превратился в поле боя, у Мартты осталось ощущение, что не только она пережила серьезные изменения, с Макситали словно бы тоже произошла метаморфоза, которую трудно объяснить на словах, но она ощущается в его поведении и бесконтрольной смене обличья, как будто не может определиться какой версией себя хочет при ней быть, по крайней мере, так она думает.

– Что тебя беспокоит? – заботливо спросила Мартта, не отнимая руки.

– Твое полуприкрытое тело, – он улыбнулся краешками губ и приложил ее ладонь к своей щеке. – Так и хочется сорвать с тебя одеяло. – Глаза его расширялись и в них сверкнули озорные искры.

Она осмотрела себя: бледная, как луна в небе, кожа выглядела почти что без изъянов, укусы, оставленные Макситали, зажили, но воспоминанием об этом остались кровавые засохшие следы. Между ними бушевала буря, где грубость и нежность бились в едином ритме и все оставленные «раны» заживали к утру. Но как бы вихрь эмоций не кружил ее, сложно было отвязаться от того, что сигнализирует внутреннее чутье: Макситали не до конца честен и никакие приемы соблазнения не помогут «вывернуть его душу наизнанку».

– А я-то надеялась, что сегодня тот самый день, когда я вылезу из постели надолго.

– Тебе плохо со мной? – резко спросил он, и его дьявольски красивое лицо посерьезнело.

– Нет. Мне настолько хорошо с тобой, что я чувствую из-за этого стыд и вину, – вполне честно ответила она ему, погладив ласково по щеке.

Навязчивые мысли съедали ее изнутри, как африканские муравьи, с удовольствием поедающие человеческое мясо, прежде чем заползти внутрь, они заваливают раненого человека и душат его огромной грудой своих тел. В короткие минуты спокойствия, она раздумывала над тем, что если все диковинные события, случившееся после того, как она едва не лишилась жизни в Вуоле, случились именно потому, что она взаправду умерла и попала в Ад.

– Перед кем? – в голосе Макситали послышалось возмущение, будто стыд и вина противоестественны для их «природы», ведь она, как Маугли, воспитанный волками, но только наоборот, должна была расти в окружении обитателей Маны, а не людей.

«Перед теми, кого ты убил и оставил в живых», – хотелось сказать Мартте. Когда Макситали впервые изменился на ее глазах, она испытала перед ним благоговение: тьма поманила своими невидимыми тропами, приглашая заглянуть в бездну, и сердце охотно открылось новым ощущениям... Речи его были сладкими, как нектар и пьянили, как вино, он повторял «мы рождены друг для друга», «дитя Света и Тьмы», «ты моя» ...

– Перед кем, Мартта?

– А ты как думаешь? – Она приподнялась на локоть и ловким движением выдернула руку. Макситали поморщился как от удара по лицу.

– Реглин тебе не семья. Не нужно беспокоиться об их мнении и судьбе.

– Тогда кто моя семья? – Ее глаза, словно два глубоких озера, опасно блеснули, она села на колени и, выпрямив спину, с непонятным вызовом вздернула подбородок. – Или же у меня ее нет с рождения?

– Ты дитя, созданное моей матерью, Каролина была сосудом, только и всего.

– Только и всего? – раздраженно переспросила она. – Я уже слышала это в день, когда «продала тебе свою душу»!

– Ты сама попросила тебя забрать. Ты сама меня выбрала, – заключил Макситали, подчеркнув слова «ты сама». Его руки, сжатые в кулаки, были напряжены. Мартта понимала, что разговор закончится сразу после того, как он распустит их и повалит ее на кровать. С ним трудно удерживать нить разговора. Он предпочитает словам действия.

– Я только хотела знать правду!

Она была готова приложить все мыслимые и немыслимые усилия для того, чтобы осознать то, что по большей части находится за гранью человеческого понимания. Если бы только ее внешность осталась прежней, тогда бы неотступная мысль не терзала и не укоренялась в голове с каждым днем сильнее. «Я умерла, – внутренний голос Мартты говорил утвердительно. – Я умерла и попала в Ад, потому что не заслуживаю место в Рае. И изменилась, потому что поддалась связи с Дьяволом во плоти».

– Я дал тебе то, чего не дали Реглин и Хранители. Я дал тебе выбор.

– Или видимость, что он у меня был? Ты, как и они, держал от меня в тайне историю моего рождения! Надеюсь, ты помнишь, что дал мне слово: пока я жива, ты не приблизишься к ним ни на шаг.

Мартта поднялась на ноги, одеяло, которым она прикрывалась, упало на пол. Зная, что для Макситали пытка наблюдать ее в таком виде, она оголила спину, перебросив слегка растрепанные длинные волосы на грудь. Он издал тихий, полный жалости стон. Мартта, стоя к нему спиной, закрыла глаза и представила, как ее тело обрамляет платье из шифона темно-синего цвета с завязкой на шее. Ее золотистые вены начали пульсировать, испуская мягкий свет. Дар струился в ней, подобно крови, бегущей по венам, мысли и желания воплощались сами собой. Бархатное платье скользнуло по коже Мартты и в этот же миг она ощутила, как Макситали коснулся подбородком ее головы.

– Ты проголодалась, – это не прозвучало из его уст как вопрос, он рывком развернул Мартту к себе и прижал к своему телу.

– Сначала мы договорим. – Она пригрозила указательным пальцем. – А после я пойду смывать твои метки.

– Ты должна поесть.

Пальцы его блуждали по ее спине, оставляя быстроисчезающие замысловатые узоры; он отвел взгляд, губы плотно сжаты. За дни, проведенные с ним наедине, Мартта тоже научилась «читать его». Он не просто в очередной раз что-то не договаривает, он словно нервничает и так это по-человечески, что на миг она увидела в нем того юношу, которого повстречала на пляже... «Он ни разу не сменил облик с момента, как я проснулась», – мысль пронзила ее, как стрела, пущенная из лука.

– Ты не болен? – Мартта положила ладонь на его лоб. – Ты слишком горячий, когда мы виделись там, – она показала наверх, – ты был холодным, как я сейчас.

– Не болен.

Пальцы его скользнули под ее платье; Мартту мгновенно бросило в жар и внизу живота знакомо заныло. Вцепившись в его плечи, она сжала колени вместе.

– Выбирай, – прошептал он ей на ухо, – мы сделаем это перед тем, как я отведу тебя знакомиться с матерью или после.

– Это немного неожиданно, – растерянно произнесла она, переваривая услышанное.

– Понял. Сейчас.

Макситали впился в ее губы, проник языком в рот, углубляя поцелуй, крепко обхватил ее бедра, прижав сильнее к себе. Спальные покои наполнились учащенным дыханием и легкими стонами. Мартта царапала верхними клыками, с которыми пока не умела обращаться, его язык и губу. Вкус крови во рту по-прежнему не был для нее привычен, чего нельзя было сказать про Макситали, которого устраивает все, что принято считать ненормальным.

Поглощенные друг другом, они не услышали, как отворилась тяжелая дверь спальных покоев и в проходе остановился высокий силуэт.