Сны и реальность Саймона Рейли

- Я верю, что смерть, это всего лишь врата, когда они закрываются, открываются другие. Если бы я могла представить рай, я бы представила открывающиеся врата, а за ними стоял бы он, ожидая меня...

(с) Облачный атлас.

Казалось бы... Что может сделать день еще более серым, чем он есть? Тяжелые тучи, холодный ветер? Слякоть. Первое декабря, а снег еще не выпал.

Центральное городское кладбище номер пять. У него не было официального названия. Обычно их называют в честь какого-нибудь района или улицы, с которой оно граничит. А у этого кладбища не было ничего.

Старые склепы в такую промозглую погоду выглядели еще более зловещими. Гранитные надгробия и всякие статуи словно вторили настроению.

Свежая погребальная яма, рядом — белоснежный гроб. Капли накрапывающего дождя на бледной коже мертвой принцессы, на ее шее — кожаный мешочек под прощальные записки. Листонская традиция. Два могильщика в серых масках ожидают, когда им дадут команду.

Никаких журналистов, толп людей. Их не желали видеть здесь сейчас. Их не звали. Им здесь не место. Достаточно церемонии прощания, а у ворот дворца остались залежи алых цветов.

Рядом с королевой Листона присутствовала еще и вторая бабушка Карсилины, которая оторвалась от своих дел в резиденции близ Езеринта и приехала проститься с внучкой. Две бабушки даже выглядели почти идентично, не считая того, что одна была русая (королева), а вторая — с золотистой косой, обмотанной вокруг головы.

Саймон стоял возле своего отца, сжимая в руке прощальную записку. Карси похожа на восковую фигуру. Его трясло. Хотелось кричать, что есть мочи, срывать голос.... Но надо сдерживать эмоции. А их слишком много.

Тот жуткий звук, когда кости ударяются о гроб, если, неся его над головой, переступаешь через кочку. Когда живое становится неживым. Ты это понимаешь, тебе тошно и дурно, но приходится сдерживаться. Глаза застилает пелена, ты едва не падаешь в обморок. Тебя предлагают подменить, но не даешь. Это твоя ноша, ничья больше. Ты злишься на всех них! Злишься от бессилия. От того, что испытываешь. От того, что она мертва, что приходится с этим мириться. Это непросто. Слишком сложно. Невозможно!

Мартина и Альфред стояли чуть поодаль, под большим бордовым зонтом. Мартина смахивала слезы носовым платком. Альфред выглядел очень серьезным, а его губы были сжаты. Только обрели сестру, а теперь ее провожают. Нечестно.

Вообще все происходящее — нечестно! Саймон почувствовал, как его ногти впиваются в ладони, сминая записку. В носу предательски щипало, а в горле ныл ком. Нельзя! Нельзя-нельзя-нельзя плакать! Нужно казаться сильным. Казаться. А зачем? Он никогда таким не был. Особенно сейчас.

Мартин Вейс положил ладонь ему на плечо. Что-то шепнул. Ободряющее? Да, он пытается быть рядом. Не оставлять в одиночестве. Все-таки его отец. Какой-никакой. И явно не хочет, чтобы сын на волне всего этого совершил какую-нибудь глупость.

Серебринка в черном плаще, с очень ярко накрашенными губами, серебристыми волосами, заплетенными в косу. Старается казаться отстраненной. Зольтер впервые надел что-то не золотое. Держит в руке поводок с собакой Ленди, на шее которой повязан черный бант, у собаки опущены уши.

Листонцы не произносят речей на похоронах. Все, что они хотят сказать, остается в прощальных записках. Говорят, это экономит время и нервы. Может, время и экономит. А насчет нервов? Хотя, если бы Саймон попытался произнести речь, он бы не совладал с собой. Он мог сказать и больше, чем в записке, только придется говорить это в пустоту. А диалоги с ней пугают.

Когда Саймон подошел к гробу, чтобы поместить записку в мешочек, он застыл, смотря на свою любимую. Хотелось провести по ее рыжим волосам рукой. Позвать ее по имени. Сказать что-то типа: «Проснись!» Смерть не отменяет чувств. Не выключает их. Не заставляет перестать любить.

Убрав записку, Саймон достал из кармана фиолетовый мобильный телефон Карсилины, который мигал зелёным маячком. Не таким болезненно-зеленым, как ее ногти. Он попытался аккуратно вложить Карси в руки телефон и от прикосновения к холодным пальцам почувствовал, что на него снова накатывает. Он заморгал, попытался глубже дышать, чтобы хоть как-то себя успокоить. Но это не помогало.

— Позвони мне, хорошо? — его голос дрожал, а на глазах выступили слёзы.

Саймон зажмурился и отошел, нервно кусая губы до крови.

Когда все поместили в мешочек свои записки, Мартин Вейс дал знак рукой, и могильщики водрузили крышку гроба на место, навсегда скрывая принцессу. Затем стали забивать гвозди.

С каждым ударом молотка Саймон вздрагивал, ему казалось, будто эти гвозди забивают в его сердце. И с каждым новым ударом становилось лишь больнее. Пустота поглощала. А натянутое спокойствие пыталось покинуть.

Закончив приколачивать крышку, могильщики с помощью телекинеза подняли гроб в воздух, затем медленно опустили в яму. Саймон в этот момент чувствовал, что его ноги подкашиваются, и вынужден был ухватиться за своего отца.

Затем каждый кинул в могилу горсть земли, Мартина в черном чепчике еще и бросила туда свой носовой платок. Все смотрели, как могильщики орудуют лопатами, закапывая получившуюся яму.

Прикоснувшись к зияющей пустоте, образовавшейся на месте сердца, Саймон зажмурился. Казалось, будто похоронил не только Карси, но и себя тоже. Все кончено. Он не жив, лишь существует в бренной оболочке своего тела. Бесполезно и блекло. Все краски стерты, а будущего нет.

Но они же встретятся в следующей жизни?

Собравшиеся уже решили расходиться.

Свежая могила принцессы Листонской, Карсилины Фротгерт. Саймон застопорился, потупив взор.

— Пойдем, — отец потянул его за рукав, но тот даже не шевельнулся.

— Я потом, — чуть слышно произнес юноша. Это все, что он смог сказать.

На какой-то миг Мартин Вейс задумался, стоит ли оставлять сына одного. Затем, махнув рукой, вместе со всеми направился к выходу с кладбища, периодически озираясь, решив, если что, забрать его позже.

Ушли. Дождь усилился.

Осев на колени возле могилы, впившись ногтями в ткань брюк, задавленный отчаянием Саймон чувствовал, как из глаз неконтролируемо текут слёзы. Как он начинает терять самообладание и задыхаться.

Из его горла вырвался какой-то нечеловеческий крик, распугав окрестных ворон, которые с карканьем скрылись в кронах деревьев.

Саймон сотрясался от беззвучных рыданий, слёзы смешивались с водой, а челка липла ко лбу. Он никогда больше не сможет улыбаться или говорить в отношении себя слово «хорошо».

Ничего нельзя изменить. Карси поступила неправильно. Сделала не тот выбор!

Почему, когда Гадритта поставила ультиматум, и Карсилина предпочла спасти Саймона. Почему пожертвовала ради него жизнью? Она же чертова принцесса, важная персона в королевстве, наследница престола! Медийная личность! А Саймон здесь никто! Даже логически если рассуждать, то это было глупо.

— Это должен был быть я! — взревел он. — Не ты! Не ты! Не ты!..

Приговаривая это, Саймон с остервенением колотил кулаком по траве. Безысходность, скорбь и злость смешались друг с другом. Ему не хватало Карси. Очень.

Несмотря на то, что он перематывал время, чтобы не дать Сулитерии отравить Карси, несмотря на все усилия, все пошло не так! Зачем он прыгал с башни?! Для чего?

Если Саймон убьет себя, то получится, что Карсилина зря пожертвовала жизнью. Ему придется существовать, несмотря на полное нежелание. Хотя бы по этой причине. А еще у него просто не получится умереть из-за проклятия. Если Случайность говорила правду, то жизнь будет тащить его на своем горбу вопреки всему.

Как же больно! Еще неделю назад Карси была жива! Даже подумать страшно, что за какие-то дни твое счастье может вот так просто испариться. Словно карточный домик!

Несмотря на ветер, на то, что продрог и начинал кашлять, он не вставал с колен, не собирался уходить отсюда в тепло. Ему хотелось лишь одного. Быть с Карси. Остаться с ней здесь.

Больно, почему же так больно! Выцарапать все чувства, эмоции! Стать болванчиком!

Он снова с отчаянием взвыл и запустил пальцы в сырую землю.

— Солнышко, Лучик рыжий, что же ты наделала?! Любовь моя!

Раньше он бы ни за что не применил столько сравнений за один раз, зная, что ее это раздражало. Но сейчас он был сам не свой, ему хотелось исчезнуть.

Лёжа на мокрой от дождя земле, вытянув руку на свежую могилу, он плакал без возможности успокоиться. Саймон был настолько убит своим горем, что не хотелось никуда уходить, он не мог встать.

— Прости, что не уберег тебя...

Он весь промок и вывалял свое пальто в грязи, мокрые волосы липли к лицу. Но уходить или менять свое положение Саймон был не намерен, хоть и начинал зябнуть. Ведь можно просто уснуть. Уснуть — и больше никогда не просыпаться. Тогда почему не получалось это сделать?

Саймон закрыл глаза. Почему происходящее так реально? Почему это не может быть плохим сном? Неужели нельзя открыть глаза, оказаться дома с горячей чашкой чая рядом с Карси, которая погладит его по голове, скажет, что это был всего лишь кошмар... Живая.

Так он лежал и мёрз под дождем, пока не начало темнеть. Хотелось раствориться и больше никогда не существовать.

Саймон услышал, как по лужам шлепают чьи-то ботинки, и вздрогнул. Прекрасную картину увидят эти люди. Наверное, подумают, что он пьян. Но если это так, то он пьян только своим горем, ведь зияющая пустота в груди белым размытым пятном поглотила всё вокруг. И выхода из этого состояния не было.

Какой цвет у пустоты?

— Саймон! — услышал он знакомый голос.

Чьи-то руки вцепились в него и попытались поднять с земли. Саймон даже не упирался, поддавшись и оказавшись в сидячем положении, словно марионетка. Он заморгал и перевел взгляд на явивших себя друзей.

Димка смотрел на него с долей волнения, а Альфред, стоявший чуть поодаль, как бы невзначай разглядывал соседнее дерево. Листонский принц, несмотря на свои кудряшки и янтарные глаза, был очень похож на старшую сестру. И это причиняло Саймону боль.

— Пойдем, там нас машина ждет за оградой, — Димка схватил его под руки и заставил подняться. — Там тепло. Согреешься.

Саймон пошатнулся, с трудом держась на ногах. Димка страховал его от падения.

Дождь не прекращался. Наверное, небо тоже плакало.

— Что вы здесь делаете? — наконец выдавил из себя Саймон, стараясь не смотреть на Альфреда.

— Мы о тебе беспокоились и решили забрать, — серьезно ответил листонский принц. На его лице не было и тени улыбки. Более того, шнурки на его кроссовках оказались завязаны.

Саймону казалось, что он лишился кислорода.

— Я не могу оставить её здесь одну, — хотел было запротестовать он, но Альфред с Димкой повлекли его вперед по дорожке, вымощенной старинным кирпичом, к выходу с кладбища, пользуясь тем, что Саймон был слишком слаб.

— Пойдем, в машине тепло, а то еще заработаешь воспаление легких, — подмигнул ему Димка, затем, бросив взгляд на могилу Карси, тяжело и горько вздохнул.

Саймон не смог даже улыбнуться или поблагодарить их. Ему вообще казалось, что он больше никогда не сможет улыбаться.

В «длинузине» Димка сел рядом с ним, а Альфред — напротив, благо машина это позволяла. Автомобиль тронулся, Саймон смотрел в окно, провожая взглядом кладбище. Он обязательно вернется сюда завтра.

Саймон прислонил ладонь к холодному стеклу. Капли дождя стекали вниз, пожирая друг друга. Вот и Саймон чувствовал, будто его поглощает что-то — что-то тяжелое, темное и тягучее.

***

Зебровск.

Тётя Ира сидела в гостях у Марии Радужниковой. Они пили чай в гостиной и обсуждали свой любимый массийский сериал «Заросли розы». Плитс Шпаклевич с невозмутимым видом устроился с газетой на кресле, возле его ног сидела пуделиха Трапеция и выжидающе поглядывала на хозяина, ждала подачки.

Так он сидел минут сорок, но невозмутимость его постепенно стремилась к нулю. И какому мужчине приятно слушать увлеченный разговор двух подруг о своём женском?

— У донны Бавинды родился внебрачный сын! — воскликнула тётя Маша и потянулась к очередному печенью. — Интересно, от кого он...

Плитс нервно встряхнул газету, спокойствие приобретало отрицательное значение. Но этот его «жест» был проигнорирован. Тогда Плитс потянул руку к пульту и включил телевизор. Шли новости. Но и это не было замечено двумя дамочками.

Тогда Шпаклевич кашлянул, стараясь закончить «беспредел», и спросил у довольной тёти Иры:

— Кстати, Ирина, как там продвигается обучение вашего племянника в Чалиндоксе?

Ирина к такой быстрой смене темы разговора была не готова, да и выпитые ранее два бокала шампанского напоминали о себе. Поэтому она не сразу поняла, о чем он спросил.

— Э... Что? — переспросила она, глупо улыбаясь.

— Я спрашиваю, как там Саймон в Чалиндоксе поживает? — повторил Плитс чуть ли не по слогам.

— Ну, как поживает, нормально, так поживает... — смутилась тётя Ира.

Плитс одарил её скептическим взглядом и отложил газету.

— Между прочим, учится хорошо, — вставила Ирина, чтоб не думали ничего плохого. — Отзванивается мне два раза в неделю.

Мария Радужникова хотела что-то сказать, но тётя Ира ей помешала, взглянув в телевизор и заметив в холле театра «Розарио» знакомый силуэт.

— Саймон! — она даже подумала, что ей мерещится.

— Что там такое? — поинтересовалась Мария, разворачиваясь к телевизору. — Плитс! Звук прибавь!

Муж её послушался, иронично заметив:

— Ирина, похоже, там своего непутевого племянника увидела.

— Сам ты непутёвый! — вступилась за него тётя Маша. — Картошку из погреба уже неделю принести не можешь, раковину месяц починить обещаешь!..

— Маш... — смутился Плитс. — Сделаю!

«...Для Листонского королевства это большая потеря, — между тем вещал диктор. — Соболезнования королевской семье и презтер-пигистру Листона направили президенты Гарпунала, Ландории, Массии и многих других стран, в том числе и президент Зебландии Наталья Шевинс...»

— Балда, из-за тебя я прослушала, что у них там случилось! — шикнула своему мужу тётя Маша.

Тот состроил непонятливую гримасу, но отпираться не стал.

А на экране телевизора возникло обеспокоенное бледное лицо Раисы Демонс, которая стояла в толпе людей с красными гвоздиками и попала под прицел камер. Репортёр тут же подошел к ней и задал вопрос.

«...Мы учились с ней на одном курсе, — начала Раиса, шмыгая носом. — Недавно зачёт вместе сдавали. Никак не ожидала, что такое произойдёт. Она была такая... жизнерадостная, у Карси было столько планов на будущее. Поверить не могу. Это ужасно».

Мария Радужникова тихо вскрикнула, телевизор показал фотографию Карсилины в короне с рубинами. Потом ещё несколько изображений с ней и королевской листонской семьёй. А дальше — белоснежный открытый гроб, окруженный алыми цветами.

— Похоже, мы её нашли, — мрачно заметил Плитс, взяв Марию за руку. Та, молча, заплакала.

— Соболезную вам, — сказала тётя Ира, чувствуя себя неудобно.

— Не так сразу, девочки! Да, это тоже Карсилина, но она принцесса! А наша — нет. Вроде как на фотографии похожая, но не наша девочка! — успокаивал всех Плитс, не желая верить в очевидное.

Затем показали Мартина Вейса: «Наша дорогая Карсилина Фротгерт была убита. Для Листона это большая утрата, а для её родных, друзей и близких — подавно...». Казалось, будто он отчитывался, слишком сухо это звучало.

При взгляде на Димку Морквинова, стоящего возле дрожащего Саймона, у Плитса внутри все похолодело:

— Да, это наши...

Увидев Прохора Рейли, тётя Ира поняла, что Саймон все-таки встретился с отцом. Посмотрев на Саймона, она пришла в ужас. Он был очень бледный, осунувшийся, с кругами под глазами и еще растрепаннее, чем обычно. Женщина вскочила с кресла и ринулась в прихожую.

Мария Радужникова безучастно посмотрела ей вслед, доставая носовой платок. Дикторша объявляла о том, что в воскресенье покажут документальный фильм «Проклятие династии» про Фротгертов.

Тетя Ира шла по улицам Зебровска к авиакассам за билетом в Листон и размышляла про себя:

— Я встречусь с Прохором Рейли. Я устала всё скрывать, а взамен так долго не получать от него вестей. За долгие годы к Саймону привыкла как к родному. Похоже, отец не справляется! Я должна помочь мальчику!

Здесь нужно было ее прямое присутствие.

***

Чалиндокс.

Саймон лежал в темноте своей комнаты на кровати и слушал, как барабанил дождь. Голова раскалывалась.

А за дверью слышались чьи-то голоса. Вероятно, его отец с кем-то разговаривал.

Саймон разобрал несколько слов: «журналисты», «надоедать», «истории» и «тяжело». Говорили, видимо, о сегодняшних похоронах и о том, как они попали на скрытые летающие камеры желтой прессы на кладбище, хотя всем было запрещено туда проникать. Засняли, как Саймон лежал у принцессы на могиле, и раздули какую-то гипер-утку.

Почему бы им всем просто не оставить его в покое? Юноша забился под одеяло с головой, чтобы не слышать обрывки их фраз.

Разговор прекратился, и в комнату вошёл Мартин Вейс. Свет он не включал.

Саймон притворился, что спит. Отца и так за весь день наслушался. Не нужно было, чтобы все лезли со своими утешениями! Особенно он!

Отец повздыхал-повздыхал, прошептал что-то и вышел, не решившись будить сына. Хоть и беспокоился о том, мог ли он простыть.

Да и как можно уснуть после всего, что произошло! Мысль о том, что Карси больше нет, причиняла столько боли, что Саймону хотелось закричать, как он ненавидит Жизнь за то, что ему приходится всё это терпеть, за то, что Жизнь отдала Карсилину Смерти, как какую-то безделушку!

Он закрыл глаза, слушая, как по коридору ходят люди. Они ведут себя как муравьи. Но муравьи — рабы своих инстинктов, они как роботы. Да и люди, по сути своей, тоже винтики какой-то системы. Крутятся, вертятся на шарнирах, суетятся, что-то усердно делают, бесконечно кому-то подчиняясь.... А зачем?

Саймон высунулся из-под одеяла, надеясь, что больше никто не войдёт.

«Карси. Ты ведь рядом! Подай сигнал, будет не так страшно за тебя»

Схватившись за голову, он поднялся. Хотелось выть, словно раненому зверю. Но Саймон сдержал этот порыв.

Вещи, которые он надевал на похороны, пришлось отдать в химчистку. Сейчас он был в черной футболке и черных спортивных штанах с белыми завязочками. Иронично белыми.

Разве мог он отпустить Карси? Вырвать ее из своего разбитого сердца? Нет.

Он подошел к письменному столу, и взгляд уткнулся на канцелярский нож, которым Саймон точил карандаши. Он не признавал точилок. Привычка художника.

А дальше всё как в тумане. Он взял нож, вытянул перед собой левую руку и полоснул её. Кровь брызнула на ковер и запачкала стул. Саймона трясло, эта физическая боль не принесла абсолютно никакого облегчения. Но остановиться он не смог и резанул руку еще раз. Нужно было наказать себя за гибель Карси. Ведь это он виноват. Он один — и никто больше! Зажмурившись, он полоснул себя еще раз, и еще...

В этот момент дверь открылась, вошел его отец.

— Саймон! — узрев расправу сына над собственной рукой, Мартин Вейс подбежал к нему в попытках отобрать канцелярский нож. Несмотря на то, что Саймон сопротивлялся, ему всё же удалось это сделать.

— Уйди, — прошипел его сын, по руке стекала кровь и густыми каплями окрашивала пол.

— Ты в своём уме?! — обеспокоенно Мартин Вейс вцепился в его конечность и попытался залечить раны с помощью магии.

Но Саймон не дался, вырвав свою руку из его:

— Я это заслужил.

— Это ты так думаешь, — не соглашался Мартин Вейс.

— Оставь меня, — попросил Саймон, его голос дрожал. Он был в шаге от того, чтобы снова заплакать.

— Ну, уж нет, — его отец резко выдвинул ящик стола и стал искать острые предметы.

Найдя двое ножниц и циркуль, он положил их к себе в карман, затем подошел к шкафу и достал оттуда одну из наволочек. Порвав ее на ткань, он поспешил перевязать Саймону руку.

— Не делай так больше, ясно тебе! — в его голосе звучал укор.

Саймон замотал головой. Он не станет обещать того, чего не может выполнить.

Мартин Вейс в ответ на это материализовал чашку с кофе, поставив на письменный стол.

— Выпей и успокойся, — голос его был спокоен, но Саймон знал, что тот очень переживает, просто старается не показывать этого. – Мне придется найти тебе хорошего психолога.

- Он мне не нужен.

- Он поможет тебе!

Саймон молча посмотрел на кружку, не испытывая особого желания пить мутную горячую жидкость.

— Тебе станет легче, — уговаривал отец.

Если бы можно было убрать эту боль, уничтожить пустоту в душе, заглушить, лишиться всех этих эмоций раз и навсегда! Кружка с банальным кофе не поможет. Она не вернёт Карси, не сделает Саймона бесчувственным бревном и не исцелит от терзаний! Тут нужно средство посильней...

— Тебе нужно успокоиться, — отец пододвинул к нему чашку и стал маячить за спиной, ожидая, пока сын послушается.

Саймону вспомнилась Башня со Стрелкой Вечности. А потом возник образ Карсилины. Вот она смеётся, выглядывая из этой Башни, а потом говорит ему что-то. Слов он разобрать не может...

— Выпей, пожалуйста! — к реальности Саймона вернул голос отца. – Если ты этого не сделаешь, я никуда не уйду. А то кто знает, что ты еще можешь выкинуть в таком состоянии.

Саймону хотелось рыкнуть на отца и попытаться его прогнать, но он нехотя присел на стул, взял кружку перевязанной рукой. Кофе уже остыл. Очередное доказательство непостоянства нашей жизни. Ничто в ней не может быть вечно, олсобенно теплота чашки.

Он сделал глоток и поморщился. Чуть тёплый кофе, разбавленный сливками, без сахара. Саймон обычно сахар добавлял. Но в данной ситуации сахар мог быть роскошью или показывал, что Прохор Рейли не любит сладкое.

— Вот и молодец, — шепнул тот. — Я туда успокоительного добавил и чар всяких...

Смесь фармацевтической панацеи и магии? Саймон бы сказал «весьма забавно», но не сейчас. Сделал ещё один противный глоток. Жизнь становилась бесцветной, скучной и... никакой. Как содержимое этой чашки.

А затем ему дико захотелось спать. Может быть, сказывалась бессонная ночь или то, что добавил в кофе отец. Саймон и сам не понял, как уснул прямо за столом, сложив руки и уткнувшись лбом в учебник по Самодисциплине.

Мартин Вейс перетащил его на кровать, затем, убедившись, что тот всё-таки спит, вышел из комнаты сына.

***

Странно, но Саймону даже сон приснился, как будто его затягивает большое серое и липкое облако, по структуре напоминающее сахарную вату. Оно поглощает его, а юноша кричит и сопротивляется. Оно постепенно лишает способности двигаться. Саймон не может даже пальцем пошевелить, весь увязший в субстанции. Потом это гадкое облако начинает сдавливаться, и ему становится трудно дышать. Оно хочет убить юношу, превратить в себе подобное нечто! Он не может сопротивляться. И тут он видит вспышку света, яркую-яркую. Серое облако верещит, растворяется, а он падает на спину, на белый дощатый пол. Карси закрывает свой амулет и спрашивает:

— Саймон, с тобой всё в порядке?

А Саймон лежит неподвижно и смотрит на неё, не в силах ничего сказать. На ней чёрное бархатное платье до колен и корона с рубинами. Как тогда, в белоснежном гробу.

— Всё хорошо, его больше нет, — с этими словами она дотрагивается до него, и Саймон снова обретает способность двигаться.

Он поднимается на ноги и говорит ей:

— Пожалуйста, не уходи!

Она смеётся, делает шаг назад и проваливается куда-то в бездну...

Саймон проснулся, когда в комнату вбежала перепуганная его криками горничная. Собственно, она его и разбудила.

Саймон тяжело дышал, пытаясь оправиться от кошмара. Горничная тут же принесла ему стакан воды. Он выпил его залпом и поднялся с кровати, его пошатывало, и парень едва не упал, благо горничная усадила его в кресло.

Храбрец увлеченно шуршал опилками у себя в домике.

За окном все еще шёл дождь и было темно. Тяжелые капли барабанили по стеклу.

Интересно, сколько Саймон проспал благодаря чарам, которые наложил на него отец?