«Это не то, что я хотела»

Дэниел опускается на стул слева от неё. Это заняло всего секунду, за которую он успел поправить столовые приборы на столе и воротник рубашки. Но Элис показалось, что она наблюдала за ним целую вечность. Каждая деталь его движений врезалась в память болезненными воспоминаниями. Как его пальцы обхватывают ножку бокала, как блик света скользит по стёклам очков, как он чуть наклоняет голову, рассматривая блюда на столе.

Тот мужчина точно также наклонял голову, когда он спрашивал у неё про метро. Очки сидели на переносице также, как те тёмные солнечные. Движения были такими же плавными. Все эти мелочи соответствовали тому незнакомцу.

Те же каштановые волосы, которые в тот день были взлохмачены и не первой свежести в отличие от того, как они хорошо лежали на голове. Тогда они пахли потом и дешёвым табаком, который на недолгое время въелся в её одежду, в её волосы, в её кожу. Она помнила этот запах. Она чувствовала его даже через неделю после того, как выбралась из того подвала. Он преследовал её во сне, в душе, в каждом вдохе.

Теперь от него исходил запах уже дорогого одеколона с нотками сандала и цитруса, который, на удивление, был неплох. Но именно сейчас, когда она вспоминает те душераздирающие моменты, этот запах апельсина выворачивал наизнанку. Сладкая, приторная нота ударила в ноздри, и Элис почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Его руки, лежащие на столе. Такие ухоженные, с подстриженными ногтями, которые казались для всех чистыми. Но она помнила эти руки, блуждающие по её телу, пока она пыталась тщетно выбраться. Эти руки будут считаться самыми грязными для неё, пускай и выглядят невинно. Она помнила, как эти пальцы сжимали её запястья, оставляя синяки, которые потом заживали неделями. Она помнила, как эти руки держали нож и водили им, оставляя за собой небольшие кровавые линии на её фарфоровой коже.

Элис смотрела на эти руки, спокойно лежащие на белоснежной скатерти её дома, сжимающие вилку с изяществом светского человека, и внутри неё всё переворачивалось. Каждый жест, каждое движение пальцев отзывалось в ней эхом прошлого. Он, как настоящий джентельмен, нарезал индейку, улыбался её матери и брату, о чём-то мило болтая.

Та же «вежливая» улыбка с лёгким прищуром глаз. Теперь эта улыбка была обращена к её матери. Карен, сидящая справа от Элис, смеялась в ответ, не подозревая, что смотрит в лицо монстра, который делал с её дочерью ужасные вещи. Она видела только обаятельного мужчину с добрыми глазами и приятной улыбкой.

Улыбка человека, который наслаждается моментом и знает, что держит в руках все козыри. Гроув прекрасно знал, что он на пути к победе и теперь просто ждёт, когда его жертва, а именно Элис, это осознает.

Она не дышала целую вечность, будто грудная клетка сжалась, а лёгкие отказывались наполняться кислородом. Слишком стало тесно на кухне — стены будто медленно съезжались, а приглушённый диалог Томаса и мамы с Дэниелом начинал давить на барабанные перепонки. Тот самый зверский аппетит, что просыпался в Элис каждый раз, когда Карен готовила свои фирменные блюда с чесноком и тимьяном, бесследно испарился. Пока она возвращалась домой, она только и думала, как сядет за стол и насытится маминой вкусной едой, чьи руки она всегда целовала. Но сейчас по пищеводу, сокращаясь болезненными спазмами, поднималась соляная кислота, обжигая горло и оставляя на языке привкус неприятной желчи, которая скоро выйдет наружу прямо на тарелку Дэниела.

— Элис?

Голос Карен прозвучал где-то далеко, будто из-под воды. Девушка не сразу поднимает взгляд, боясь вновь встретиться с глазами Дэниела, и вопросительно кивает:

— Да, мам?

Хотелось кричать «Мама, это тот самый мужчина. Который... Он сделал мне больно. Он... Он...». Но она не могла сказать это прямо. Она не могла сказать, что Дэниел — тот, кто затащил её в неизвестную квартиру, когда ей было одиннадцать лет. Кто усыпил её химическим средством, как хлороформ, который она позже вычитала в интернете и затем стёрла этот запрос в истории поиска браузера. Тот, кто положил её спящую в свою машину и увёз в тихое место, где никто не сможет ей помочь. Тот, кто...

Она не могла сказать это в своих мыслях. Это та правда, при рассказе которой зажившие раны вскрываются вновь и приходится переживать эту боль заново.

Боль, которую Элис никогда не решится сказать вслух, потому что слова имели вес. Если она скажет, то это станет реальностью. Не той, которую она прятала в самом дальнем углу памяти, а той, кофтой придётся разделить с мамой, Томасом, Венди. Со всем миром, который рухнет, как только эти слова слетят с её губ.

Он говорил, что знает, где живут мама и брат. Что если она будет кричать или звать на помощь, он сделает с ними то же самое. Он говорил это спокойно, почти ласково, когда его пальцы гладили её волосы, будто утешал её. Будто это она была виновата в том, что плачет и дрожит под его тяжёлым и увесистым телом.

Она просто хотела, чтобы лето было просто жарким беззаботным летом. Чтобы можно было выдохнуть, забыть об утрате, пойти к Венди и говорить о чём угодно, но только не о папе. Болтать обо всём, лишь бы просто начать жить заново.

Но тот день сломал её во второй раз. Сломал ту часть, которая она старательно берегла. Которая ещё верила, что мир не может быть таким жестоким. Оказалось — может. Ещё как может.

Дэниел улыбнулся, как человек, который привык всем нравиться, особенно Карен, продолжающая смотреть на своего бойфренда. Он точно также смотрел на неё, чуть наклонив голову, будто слушал её с особым вниманием, будто каждое её слово было драгоценностью. Она сидела напротив него, элегантно уперевшись щекой об кулак и застенчиво улыбалась, по-девичьи, прямо как в свои юношеские года на старых фотографиях. Приглянувшись, Элис заметила, что во взгляде матери что-то изменилось за долгое время.

Она знала этот взгляд, потому что выросла с ним. Он был таким же привычным, как запах кофе и шелест газеты по утрам.

Так Карен смотрела только на одного человека с своей жизни — на Джона. Её влюбленный взгляд расплывался в его разговорах за ужином о своих пациентах или когда он возвращался с работы и целовал её в макушку. А теперь Карен смотрела этими влюблёнными глазами на Дэниела. На того, кто сломал её дочь. Но она не могла взять себя в руки и рассказать всю правду прямо за столом, потому что если она это сделает, мама не просто разочаруется, а сломается точно так же, как Элис. Так же, когда она потеряла мужа по вине неизвестной убийцы. Элис смотрела на мать и чувствовала, как внутри неё что-то умирает болезненными рывками.

А Дэниел так и продолжал смотреть на Элис и в его взгляде читался триумф. Он знал, что она молчит и продолжит молчать, потому что он всё ещё держал её на поводке, который накинул на неё.

Элис почувствовала, как пол уходит из-под ног и она падает вместе со стулом в бездну, которую вырыли семь лет назад. Она будто летела вниз, обратно в темноту, где всё ещё живёт та девочка, которая боится сделать вдох, чтобы на привлекать внимание. Девушка хватается за край стола, чтобы не упасть, но пальцы скользят по гладкому дереву и промахивается, теряя равновесие, но она успевает переставить ноги и возвращает баланс телу.

— Ты не хочешь познакомиться поближе? — Карен руками представляет напротив неё сидящего мужчину и с лёгким беспокойством взглянула на дочь с немного натянутой улыбкой, которая вот-вот начнёт трескаться по краям. Томас, сидящий напротив Элис, замер с вилкой у куска индейки на общей тарелке, переводя взгляд с сестры на гостя.

Она хотела сказать «нет». Она хотела выбежать из-за стола, забежать в свою комнату, захлопнуть дверь, закрыться на замок, забиться в угол и не выходить до того момента, пока ужин не закончится и Дэниел пойдёт домой. Но Элис тяжело сглатывает и выдавливает из себя что-то наподобие улыбки.

— Конечно, — сказала она на выдохе, будто не пользовалась голосом несколько дней, но тон был ровным, как лезвие ножа. — Я очень хочу познакомиться поближе.

Карен облегчённо выдыхает, и её лицо снова засияло, а Томас со спокойной душой кладёт долгожданный кусок индейки в свою тарелку и принимается за еду с обычным мальчишеским энтузиазмом, который всегда был у него, когда на столе было что-то вкусное. А Дэниел тем временем берёт тарелку Элис и кладёт небольшой кусок птицы, от которой шёл пар и запах пряных специй. Он возвращает тарелку обратно и будто ждал благодарности от девушки, но та лишь молча продолжила смотреть на мужчину, крепко вцепившись руками в стул. За столом воцарилась тишина, которую нарушали звон столовых приборов и активное чавканье, исходящее от брата. Взглянув на тарелку, на которой одиноко лежал кусок мяса, аппетит так и не появился. Золотистая корочка, аромат душистого перца — мамина еда выглядела словно с картинки из кулинарного журнала, она не спорит, но внутри был не тот голод, который можно утолить едой. Поэтому она делает небольшой глоток фруктового сока, который обжигает горло, успокаивает подступающую тошноту. Она держала стакан в руках, чувствуя, как пальцы немного дрожат, но старалась, чтобы этого никто не заметил. Дэниел прокашливается, подав знак, что хочет начать диалог, тогда Элис старается сделать невозмутимое лицо, подготавливает себя на случай, если вопросы будут посвящены ей, но чувствует, как нервы натягиваются до предела.

— Твоя мама рассказывала, что ты учишься в Нью-Йорке? — задал вопрос Гроув, окинув сначала взглядом Элис, потом Карен, и затем продолжил активно пережёвывать.

«Вот чёрт, только не это», — подумала про себя Элис.

— Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — в медицинском университете.

Она произнесла это так легко и естественно будто говорила настоящую правду, но столько раз это слышали Карен, Томас и все их знакомые, которым они хвастались, что их дочь и сестра учится в медицинском и в их семье появится личный хирург. Она почти сама стала верить в придуманную ею ложь.

Медицина. Именно туда она всегда хотела поступить, приходить домой уставшей, но с той работы, которая приносит удовольствие и желание стремиться к такому же превосходной технике как Джон. Он всегда рассказывал по вечерам о спасённых жизнях, держал её за руку и говорил: «Ты будешь лучшим хирургом, Элис». А потом, после его слов, ложилась спать с приятными мыслями и представила, как она, будучи взрослой девушкой, стоит за одним операционным столом с папой и является его ассистентом.

Но потом его убили и всё изменилось.

— Медицина... Сложная наука, — сказал он задумчиво. — Требует не только знаний, но и... определённого склада характера, смелости, готовности принимать трудные решения. Я слышал, что в полицейской академии этому тоже учат.

Вилка в руке Элис дрогнула. Металл звякнул о тарелку так, что в тишине кухни этот звук прозвучал как выстрел, от которого слегка вздрогнул напротив сидящий Томас с полным ртом еды. Сейчас он напоминал Элис хомяка, прячущего за свои щёки запасы на ближайшую ночь.

Карен лишь удивлённо подняла бровь.

— Полицейская академия? — переспросила она, и в её голосе послышалось лёгкое замешательство. — Нет, Дэни, ты что-то перепутал. Элис учится в медицинском, я же рассказывала, — закончила она мягко и положила руку на его, немного поглаживая.

Мужчина смущённо посмеялся, с каплей извиняющейся ноткой.

— Ах, прости, — сказал он, качая головой. — Видимо, я перепутал с кем-то из своих знакомых. У меня коллега недавно рассказывал с такой гордостью, что его сын поступил в полицейскую академию. Видимо, я просто спроецировал это на наш разговор. Извини, Элис.

Он посмотрел на неё, и в его глазах заплясали искорки, похожие на играющих чёртиков.

— Ты, конечно же, будешь врачом. Такая хрупкая девушка, как ты — куда тебе в полицию? Там же такие... грубые мужчины, тяжёлая работа, крепкие нервы. И холодное оружие. Разве ты бы стала брать пистолет в свои прекрасные руки?

Элис смотрела на него, и каждое его слово впивалось в неё, как иглы в куклу Вуду. Он открыто играл с ней, наслаждаясь тем, что она не может ответить. Не может встать и сказать: «Ты знаешь правду. Ты знаешь, что я в академии. Ты знаешь всё».

Но она молчала, потому что мама смотрела на неё и контролировала ужин, чтобы он прошёл удачно. Томас тоже смотрел, но безо всякого интереса. И если она сейчас сорвётся и скажет хоть единое слово, — они начнут задавать вопросы, а она не готова на них отвечать и объяснять, что полгода живёт двойной жизнью, в которой каждое утро надевает полицейскую форму за место халата и идёт на тренировки, где учится стрелять, задерживать преступников, читать следы. Что она учится делать всё то, чтобы найти убийцу.

Элис сжала пальцы под столом до белых костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала ей оставаться на месте. Не сорваться. Не закричать.

— О, я бы взяла. Особенно если бы речь шла о том, чтобы защитить тех, кого я люблю. Для этого не нужны грубые руки. Достаточно лишь холодного расчёта.

Она выдержала паузу, давая ему почувствовать вес своих слов, и добавила:

— И хорошей цели.

Гроув улыбнулся шире, явно оценив её ответ. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Он поднял свой бокал, сделал глоток и, не сводя с неё глаз, добавил:

— Я просто подумал, что такая хрупкая девушка, как ты, будет выглядеть довольно забавно с оружием в руках. Надеюсь, ты не в обиде, Элис. Я совсем не хотел тебя задеть.

Она почувствовала, как внутри неё закипает ярость, понимая, что он, сидя за семейным столом у них дома, издевался над ней. Если быть точнее, играл.

«Сволочь, — подумала она, — ты просто сволочь».

Она взяла стакан с соком, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Поднесла к губам, сделала глоток, и в голове у неё пронеслось: «Ты даже не представляешь, как хорошо я стреляю. Я не дрожу, когда держу оружие. Я больше не боюсь. И однажды я прицелюсь в тебя, Дэниел Гроув. И ты увидишь, какая я хрупкая».

Но вслух она произнесла:

— Я не в обиде. Ты же просто заботишься обо мне, да?

Элис резко почувствовала, как под столом Томас, легко, но достаточно ощутимо, пинает её в лодыжку. Этим жестом он хотел сказать, что сестра немного перегибает и ей пора заканчивать, чтобы семейный ужин не превратился в настоящую трагедию. После ужина он обязательно отчитает её за этот саркастичный, неуместный тон перед парнем матери.

Томас прокашливается, нарушая тишину.

— Дэниел, не обращайте внимания, — начал он, отрезая кусок индейки, — она просто репетирует роль строгого врача. Элис уже всех нас перелечила: у меня — мнимый гастрит, у мамы — выдуманное давление. У нашего кота Тимми — психосоматика. Так что, если она начнёт изучать ваши симптомы, лучше сразу бегите, — улыбается парень.

Он ухмыляется, подмигнув сестре, и Карен тихо рассмеялась, с облегчением чувствуя, как воздух за столом становится невесомым. Даже Дэниел, который всё это время держал лицо с снисходительной улыбкой, позволил себе коротко усмехнуться, опустив голову вниз. Карен мягко положила руку на запястье сына и с благодарностью незаметно кивнула ему.

Элис тоже улыбается шутке брата и опускает глаза. Она понимала, что брат пытался помочь.

— Хорошая шутка, — сказал Дэниел, поднимая голову и встречаясь взглядом с Томасом. — Ты умеешь разряжать обстановку. Полезный навык в семье.

— Элис, — почти не слушая мужчину, позвал Томас, — может, передашь мне соль?

Она моргнула и, не глядя, протянула ему солонку до сих пор дрожащими пальцами. Томас, забирая соль, на секунду сжал их в своей ладони. Его рука была настолько тёплой, что будто обожгло её ледяные пальцы, и, когда Элис вернулась в прежнее положение и задержала взгляд на Томасе, лицо брата резко изменилось. Она заметила, как его челюсть сжалась, что желваки на скулах стали отчётливо видны, брови сдвинулись к переносице, а губы крепко сжались в тонкую линию. Он понял, что здесь что-то не так, и Элис начала молить бога, чтобы его встревоженное глупое лицо не выдало её маме.

«Только не сейчас, Том», — пронеслось в мыслях.

Она продолжила наблюдать, как пальцы матери касаются пальцев Дэниела, и внутри неё поднималась вторая волна тошноты. Она больше не могла здесь находиться и дышать одним воздухом с этим придурком, поэтому Элис прикрывает рот ладонью и изображает чих. Нос до сих пор шмыгал от зимнего холода и это добавляло ещё большей правдивости несуществующей простуде.

Карен моментально поворачивается к дочери с материнской тревогой.

— Солнце, ты не заболеваешь? Ты неважно выглядишь.

Элис медленно выдохнула и коротко кивнула, массируя спинку носа, будто пытаясь унять начинающийся насморк.

— Похоже, я простыла.

Карен забеспокоилась, откладывая вилку в сторону и наклоняет ближе к дочери, чтобы разглядеть её лицо поближе.

— Я же говорила тебе: «одевайся теплее!». Ну что за молодёжь! Только и думаете о моде, а не о здоровье, — она качает головой с той самой укоризной, которую Элис слышала тысячи раз, но именно сейчас мамин голос нуждался ей, он для неё словно спасительный круг. — А ну-ка, покажи свой лоб. Ты не горячая?

Она позволила матери коснуться её лба, хоть температуры и не было. Она на мгновение прикрыла глаза, чувствуя знакомое прикосновение, по которому она скучала с первых дней переезда в Нью-Йорк. Её кожа такая гладкая, нежная. Всегда пахла увлажняющим кремом для рук, пахнущий сладкой вишней, который она наносила каждый раз, когда ложилась спать. Это было её обычным ритуалом к подготовке сна. Сердце Элис на миг защемило, поняв, сколько спрятано любви в этом обычном жесте. Она не заслуживала такой заботы, когда сидит здесь и нагло всем врёт об учёбе и своём состоянии, особенно собственной матери.

— Вроде нет, — сказала Карен, чуть отстраняясь. — Но вид у тебя нехороший. Давай-ка, иди в комнату, я принесу тебе чай с мёдом и лимоном.

Она встаёт из-за стола, как Томас опережает её и уже оказывается у чайника.

— Мам, ты сиди... Я всё сделаю, — он уверенно говорит и бросает короткий взгляд на Дэниела. — Всё же у нас важный гость, а сегодня у меня появился шанс доказать, что я умею хоть что-то, кроме как есть.

Он не оставляет выбора Карен, как та с благодарной улыбкой опускается обратно на стул.

— Сынок, ты у меня просто золото, — говорит она, снова беря в руки салфетку.

— Золото? — удивлённо вскидывает Томас брови. — Я думал, как минимум, алмаз.

Элис, не желая дальше находиться на кухне, выскальзывать из-за стола так быстро, что у неё началась кружиться голова. Она не смотрела на Дэниела, но боковым зрением видела, как он с небольшой усмешкой наблюдает за всей этой сценой как добрый, заботливый гость, который с интересом следит за тёплым семейным моментом. Только Элис знала, что на самом деле он видит в этой сцене её слабость, которую до последнего пыталась скрыть. И тут она сдаётся. Ноги предательски стали подкашиваться, словно превратились в вату, а в глазах всё стало плыть. Она мигом проходит через коридор, не заострив внимание, как обычно делает, на семейные фотографии, на которых запечатлён живой Джон, из последних сил делает последние шаги в свою комнату и она падает на пол, словно в её спину произвели выстрел. Колено ударяются о деревянный пол, и боль на мгновение пронзает всё тело, но она даже не чувствует её.

Не поднимаясь с пола, Элис толкает ногой дверь и та с небольшим хлопком закрывается. В обыденные дни она бы сморщилась с этого звука, но сейчас, когда в ушах звенело, а перед глазами продолжало плыть мутными кругами, этот хлопок показался ей далёким, будто из другого мира. Самое главное, наконец она осталась наедине и позволит себе сломаться.

«Он здесь.
Он находится в моём доме, сидит за моим столом и мило беседует с мамой и братом».

Она сидит на полу, прислонившись спиной к двери, и чувствует, как слёзы прорываются наружу, медленно стекаясь по бледной коже щеки, падают на руки, на колени, на пол. Грудная клетка сжалась настолько, что воздух застрял где-то в горле и не поступал в лёгкие. Сердце начало бешено колотиться, будто оно пыталось вырваться и выпрыгнуть из груди. Она слышала его в ушах, заглушая за дверью смех Карен, звон столовых приборов, голос Томаса, продолжающий устраивать стендап на кухне. И голос Дэниела, который до сих пор звучит эхом с первой их встречи. Прижав уши, она надеялась, что сможет заглушить звуки, но было всё тщетно. Тело начало неконтролируемо дрожать — сначала руки, потом ноги, будто она стояла на морозе, хотя в комнате было тепло. Она сжала зубы, пытаясь унять дрожь, но мышцы не слушались.

Негромкий стук в дверь разорвал её плач в тишине, и, вздрогнув от неожиданности, Элис одним движением рук смахивает слёзы с лица, и отодвигается в сторону, чтобы освободить проход. Она заставила себя открыть глаза, сфокусироваться на двери, на щели между полом и нижним краем, где виднелась тень чьих-то ног.

— Элис? — тихий голос Томаса. — Ты как?

Она не ответила сразу, голос отказался слушаться её. Судорожную сглотнув, Элис поморщилась, как сильно саднит горло от сдерживаемого крика боли. За место ответа она позволила брату войти в комнату. Дверь приоткрылась и парень входит, сразу замечая сестру сильно напуганную сестру, которую так и продолжало знобить. Краем глаза она заметила, как его взгляд стал ещё более напряжённым, когда Томас обращает внимание с её раскрасневшихся глаз на влажные дорожки на щеках, на то, как она поджимала к себе колени.

— Элис... Ты плакала, — тихо прошептал он, и голос его был мягче, чем Элис ожидала.

Томас не задавал вопрос, а констатировал факт увиденного, ведь он хорошо её знал, чтобы не заметить.

— Извини, я... — голос надломился, когда она ответила. Элис вздыхает, понимая, что уже нет смысла притворяться, что всё в порядке, — ...не смогла.

Она не уточнила, что именно не смогла. Не смогла улыбаться? Солгала всем об университете? Не смогла смотреть на Дэниела или дышать одним воздухом, который разрушил её жизнь? Она уже сама запуталась в собственных мыслях.

Он медленно закрывает за собой дверь до тихого щелчка в замке и усаживается рядом с ней на пол, ставя между ними обещанный горячий чай, от которого парил пар с запахом кислого лимона и мерзко сладкого мёда.

— Всё нормально, я тебя понимаю. Когда я впервые увидел их вместе, когда Дэниел помогал маме с бумагами, я заметил, как она улыбается. Застенчиво так, — он больно усмехается своим же словам. — И тогда я понял: она влюбилась. Меня это тоже... взбудоражило. И сломало. Потому что никто не заменит нашего папу, — он протяжно вздыхает так, будто выдыхает серый клубок сигаретного дыма, которого сейчас ему не хватало. — Я тоже люблю папу. И ты тоже. Но, Элис, нам пора смириться. Мама тоже человек и имеет право чувствовать, любить. Да, было грустно. Даже обидно, что она будто забыла его. Но я видел, как она улыбается Дэниелу, и понял, что я давно не видел её такой. Она наконец-то стала счастливой.

Элис слушала его, и каждое слово впивалось в неё, как иглы. Она знала, что Томас говорит искренне и пытается её утешить, найти объяснение тому, что происходило за столом. Но он не знал всей правды.

Когда он произнёс «мама тоже человек и имеет право чувствовать, любить», внутри неё что-то оборвалось. Она смотрела на брата, на его серьёзное лицо, на его попытку быть взрослым и рассудительным, и чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Только теперь это были слёзы горечи, смешанной с отчаянием. Чувствовалось, как паразиты, обитавшие внутри неё, начинали разъедать органы, от чего Элис опускает голову вниз, чтобы скрыть лицо боли.

«Томас, ты не понимаешь, кого наша мама полюбила... Она полюбила монстра, который разрушил мою жизнь. Который может разрушить и её», — ей хотелось кричать именно эти слова, застрявшие в горле.

Но она продолжила молчать, заставляла себя это делать, потому что знала: если она скажет это вслух и Томас узнает, а вскоре и мама, то мир обоих рухнет вмиг, о чём она будет жалеть до последних лет своей жизни.

Элис опускает голову вниз и какое-то время молчит. Томас не торопит её с ответом, а наоборот даёт ей время успокоиться и переварить услышанное. Он просто продолжает молча смотреть вперёд, в стену, давая понять, что будет ждать столько, сколько потребуется.

Ей хотелось побыть одной, пережить приступ паники без лишних глаз, но в то же время она остро нуждалась в присутствии близкого человека. Просто посидеть рядом, плечом к плечу. И она была благодарна Томасу, который иногда и бывал любопытным самодурком, но сейчас Элис не узнавала в парне своего брата. За эти полгода он будто возмужал, умственно подрос, за исключением тех редких моментов, когда в нём просыпался прежний самодур. Сердце перестало колотиться как сумасшедшие, а дыхание выровнялось, когда она полной грудью набирает воздух в лёгкие. Теперь она была более спокойна по сравнению с прошлой минутой.

— Ты прав, — сказала она почти безжизненным голосом. — Она заслуживает счастья. Она так долго была одна и долго не улыбалась. Я вижу, как она смотрит на него. Я вижу это.

Она сделала паузу, чувствуя, как слова застревают в горле, как они обжигают её изнутри.

— Но это не значит, что я должна делать вид, что всё в порядке, — добавила она, не глядя на брата. — Это не значит, что я должна улыбаться ему, когда он смотрит на меня. Томас, я не могу заставить себя чувствовать то, чего я не чувствую.

Брат посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула тревога. Он видел, что она говорит не просто о ревности или о том, что мама заменила папу. Он чувствовал, что под её словами скрывается что-то более глубокое, что-то тёмное, но не придал этому большого значения, скинув на усталость после работы, и просто сжал её руку, давая понять, что он здесь.

— Я знаю, что это нелегко, — сказал он тихо. — Но мы справимся. Мы же всегда справлялись, правда?

Элис кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная слеза.

— Правда, — прошептала она.

Но в глубине души она знала, что справиться с этим в одиночку будет невозможно. И если Томас узнает правду — она не знает, сможет ли выдержать его реакцию, ведь если он разозлится, то сразу пойдёт к Дэниелу и

Элис сглатывает, горло снова саднило, и она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она не давала им пролиться. Она не могла позволить себе развалиться сейчас, когда Томас был так близко и мог видеть момент её слабости.

Она сидела в тишине, чувствуя, как брат, крепко сжав её руку в своей широкой ладони, бережно массирует акупрессурные точки, чтобы сбавить дрожь в теле. Элис же подвинулась к нему ближе, положила голову на его широкое плечо и с небольшим облегчением протяжно выдохнула, наслаждаясь не только безопасностью. Но в то же время она размышляла, что настанет день икс, когда всё же ей придётся сказать Томасу всю брату. Но сейчас, когда она находилась рядом с ним, чувствовала тепло его тела, которое помогло унять дрожь в теле, его шумное дыхание, тихое присутствие рядом, понимает, что за полгода, проведённые в Нью-Йорке, соскучилась по таким душевным моментам, когда они просто могли молчать и наслаждаться этими минутами нахождения друг с другом. Это то, чего именно ей там не хватало.

Они просидели в молчании неизвестно сколько времени, пока тишина между ними не стала осязаемой и приглушенный смех Карен и Дэниела за дверью не выбила их обоих из колеи.

Элис выравнивается точно по стене и неловко прокашливается.

— Там, наверное, гость заждался... — медленно протягивает девушка.

Томас прекрасно понимает её намёк и кивает.

— Да, — нехотя соглашается он, будто вовсе не хотел уходить от сестры, но вскоре парень встаёт, пододвигая к ней ближе уже остывший чай, и кивает в сторону кровати. — Ты ложись, болей.

— Угу, — мычит Элис и сжимает в ладонях кружку, согреваясь от неё еле ощутимым теплом.

Девушка медленно поднимается на ноги и аккуратно садится на край кровати, стараясь не разлить до краёв наполненный чай. Она делает небольшой глоток и морщиться от кислоты лимона.

Томас замирает у двери, пальцы смыкаются на ручке. Он не уходит, будто что-то его остановило.

— Томас?

— Но знай, — начал он, — если он сделает что-то... если я увижу хоть что-то странное... я вышвырну его из нашего дома, поняла? Даже если он подойдет к тебе даже на шаг или посмотрит на так — за себя не ручаюсь. Мне плевать, чем это закончится для меня. Это я тебе обещаю.

Элис молча кивнула. В этом жесте было столько благодарности, сколько она не могла выразить словами. Она смотрела на брата, на его напряжённую фигуру, застывшую у двери, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло, смешанное с ледяным страхом. Она знала, что Томас сдержит обещание. Он всегда сдерживал свои обещания, даже самые безумные, и это пугало её почти так же сильно, как сам Дэниел.

Томас посмотрел на неё и мило улыбнулся до ямочек на щеках точно также, когда он был подростком.

— Я всегда буду рядом, Элис. Что бы ни случилось.

Она посмотрела на него, и впервые за этот вечер она позволила себе улыбнуться: настолько искренне, насколько позволили последние силы.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, что она не одна. Что кто-то стоит на её стороне и этого оказывается достаточно, чтобы она почувствовала себя чуть менее одинокой.

— Отдыхай. Я приду позже, проверю, как ты.

Он вышел, осторожно прикрывая за собой дверь. Элис слышала, как его шаги затихают в коридоре. Как где-то вдали снова раздаётся приглушённый смех Карен и низкий голос Дэниела. Он всё ещё был там, где-то за её дверью. В её доме.

Она осталась одна в комнате, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и смотрела на закрытую дверь. В голове всё ещё звучал его вопрос:

«Разве ты бы стала брать пистолет в свои прекрасные руки?».

И её собственный ответ:

«И хорошей цели».

Она сказала это ему прямо в лицо, а он просто улыбнулся и понимал, что она не врёт. Но он также знал, что она молчит о главном. Что она не сказала об этом Томасу, не сказала маме. Не сказала никому.

«Я не сказала ему, что знаю Дэниела», — пронеслось у неё в голове.

Она не сказала Томасу, что этот человек — тот самый, что он сделал с ней удачное и угрожал её семье. Что он вернулся. Она оставила брата в неведении, позволила ему думать, что она просто устала или ревнует к маминому новому мужчине.

«Ты трусиха, Элис», — прошептала она себе под нос, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Её ладонь превратилась в кулак, и она стала бить себя по животу: — «Ты не смогла сказать ему правду. Ты позволила ему уйти, ничего не зная».

Чай всё же вылился на постельное бельё. Она сжала чашку в руках, чувствуя, как холодный фарфор обжигает пальцы, и сделала глубокий вдох. Она понимала, что рано или поздно ей придётся сказать правду Томасу. Но не сегодня. Сегодня она была слишком слаба, напугана и разбита для правды.

Элис поставила чашку на тумбочку и медленно опустилась на кровать, чувствуя, как усталость накатывает на неё тяжёлой волной. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту, зная, что завтра ей придётся снова надеть маску. Завтра ей придётся снова улыбаться, притворяться и молчать, будто ничего страшного не происходило.

Но она знала: однажды она скажет правду. И когда она скажет, то мир рухнет, но она будет готова к этому. Она должна быть готова к этому.