«Это не то, что я хотела»

Вечерний семейный ужин удался на славу. Все улыбались, шутили, наслаждались едой. Все, кроме Элис, которая узнала в мамином ухажёре свой самый страшный кошмар, воплотившийся в реальность.

После того, как Томас принес ей в комнату чай, она больше не выходила из комнаты. Она не хотела возвращаться туда, на кухню, за стол, где сидел тот самый Дэниел, который продолжал сниться ей эти семь лет. За место этого она пыталась заставить себя лечь спать, но так и продолжала сидеть на краю кровати, не решаясь лечь, потому что знала: как только она закроет глаза, Дэниел вернётся. Не тот, который находится сейчас на кухне и миловидно улыбается её маме и брату, зарабатывая звание свиного обаятельного человека, а тот — из подвала. С теми крепкими руками, которые сжимали ее запястья до синяков, и низким голосом, который шептал угрозы на ухо, пока она задыхалась от слёз.

Чай остыл уже давно — горячий пар перестал витать над кружкой. Она даже не заметила, как перестала его пить, даже не прочувствовав на языке покалывание кислота лимона и сладкого мёда, приятно разлившегося по всему рту. Кружка уже стояла на тумбочке и поверхность напитка покрылась тонкой и серой плёночкой точно так же, как себя чувствовала Элис.

Где-то в коридоре прозвучали тяжёлые шаги, схожие с походкой мужчины, которые шли с сторону её комнаты. Сердце пропустило удар, и Элис инстинктивно вжалась в спинку кровати, вцепившись пальцами в одеяло, но шаги прошли мимо. Это был Томас, вошедший в свою комнату, которая находилась прямо за стенкой. Она могла слышать, как тот, явно довольный ужином, напевал себе под нос знакомый мотив, схожий с «Last Christmas».

И тут горло обжигает вновь подступающей желчи, когда она вспоминает ужин. Ей казалось, что запах индейки всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с тем самым цитрусом, исходящий от парфюма Гроув, которого её до сих пор тошнило.

Элис закрыла глаза и попыталась думать о чём-то другом. О том, как она встретится с Венди, обсудит с ней всевозможное, будто они проживают последний день, затем она вернётся в Нью-Йорк, где начнутся занятия по стрельбе, тихие разговаривать с Алексом на лекциях у строгого преподавателя и продолжит копаться в расследовании по убийству папы. Когда Элис вспоминает, что скоро начнутся занятия по стрельбе, которых она одновременно и пугалась, и ей было интересно подержать в первый в руках холодное оружие, то представляет, что если бы ей предложили другую мишень для прицела, то смело бы предложила единственный вариант, пришедший ей в голову.

Лицо Дэниела Гроув.

И если бы была такая возможность выбирать себе прицелы, то с лёгкостью бы попала точно в десятку с первой попытки.

Зажмурив глаза, она перед собой видит белые пятна среди кромешной тьмы. Попыталась заставить мозг воображать хорошие сны, где она, где-то в другой параллельной вселенной, учит нормальную анатомию человека по его муляжу, сверяясь с обозначениями в учебнике, где чёрным по белому написаны латинские слова: musculus sternocleidomastoideus, arteria meningeae, processus sphenoidalis. И таких слов не малое количество. Дай прочитать это любому человеку, он сочтёт тебя за сумасшедшего. Элис не раз задумывалась в углубленном изучении этого языка — иногда представляла, как чеканно ведёт диалог с носителями.

Следующее воображение, которое подкидывает мозг, то, как она на старших курсах репетирует зашивание раны техникой «потайного шва» на свином окороке, купленным в мясной лавке, за несколько дней до экзамена по хирургии. Шов — совсем идеальный. Даже если бы это сказал Джон, то Элис всё равно бы казалось, что может намного лучше и безупречнее наложить шов, поэтому распускала шовный материал при помощи ножниц и проделывала эту работу заново, пока не доведёт до своего выдуманного совершенства.

В другой сценке, словно перелистывая листы книги, Элис, будучи хирургом с небольшим стажем, но признанным специалистом, стоит около операционного стола и, за маской, которая скрывает половину лица, тепло улыбается — её самодовольную ухмылку выдают небольшие морщинки в уголках глаз, но ни ассистент, ни анестезиологи и медсестры, стоящие рядом, никто не видит, потому что все сосредоточены над ближайшей операцией. И вот она делает первый надрез, рассекая сначала кожу, подкожную жировую клетчатку, мышцу, и, с ювелирной точностью, глубокую фасцию. Её руки действуют отдельно от неё, будто они сами знали что делать, ведь она делает это уже не первый десяток раз. Но в глубине души каждый такой момент всё ещё отдаёт лёгким, пьянящим волнением. В операционной стоит тишина, где нарушается мерным писков мониторов, равное сердцебиению пациента, и прерывистыми дыханиями коллег, которые с наслаждением наблюдают за действиями хирурга мисс Рутиер. Она на мгновение замирает, оценивая сделанную ей рану — идеальный разрез, а медсестра подаёт зажим, и Элис, не глядя на инструмент, берёт его и мысленно уже видит следующий шаг, продумывая его на два хода вперёд, как в шахматной партии.

Зажав нижнюю диафрагмальную артерию, скальпель вновь оказывается в её руках. Ассистент останавливает её и просит подождать, чтобы наложить ещё один зажим в другом месте для большей доступности к глубоко расположенному очагу. Элис кивает и её серые радужки прищуриваются, наблюдая как ловко работает коллега — она в ней никогда не сомневается, поэтому девушка решает дать глазам чутка передохнуть. Она переводит взгляд на мониторы, на лоток с лежащими разнообразными инструментами, на уставших коллег, которые уже валились с ног под конец рабочего дня, но героически стояли вместе с Элис, ведь она тоже устала и не хотели показывать слабину перед ней.

Элис задерживает взгляд на эндотрахеальной трубке, выступающей из-под стерильной салфетки у головы пациента. Его ресницы давно перестали подрагивать, веки потяжелели после увеличения подачи севофлурана, после чего глазные яблоки замерли. Мужчина точно видел блаженный сон. Элис выдыхает — он полностью был погружен в третью стадию наркоза. Она подходит к нему, чтобы рассмотреть лицо пациента, так как яркий холодный свет лампы искажал черты внешности и мешал ей понять движение зрачков. Наклонившись к нему поближе, Элис вскрикивает и молниеносно отходит на пару шагов назад.

Того, кого она оперирует и хочет спасти жизнь этому человеку, был Дэниел Гроув.

Он лежит на операционном столе, под общим наркозом полностью обездвиженный. Но он же ничего не сделает в таком состоянии, разве так? Вся его жизнь зависит от неё. Любая непредвиденная ошибка приведёт к моментальному летальному исходу, если коллеги помогут ему выкарабкаться от смерти.

С этой мыслью она возвращается к столу, попутно кинув взгляды на коллег, которые так и продолжали следить за ней. Элис видела, как ассистентка напротив переглянулась с медсестрой, анестезиолог немного прищурился, продолжая следить за показателями в мониторе. Но никто из них не произнёс ни единого слова. На лицах отсутствовали толика удивления или наоборот написанных интересующих их вопросов, к чему у такого опытного хирурга Элис Рутиер случился испуг. Вдруг перестала бояться крови и стала гемофобом? Или же она просто на миг перенеслась в тот день, когда держала за руку мёртвого отца в гробу? С другой стороны это была операционная, а не комната для допросов.

Элис возвращается к столу и концентрируется на открытой ране, анализируя, как действовать дальше. Она понимала, что перед ней лежит человек, которому она должна вернуть жизнь. Тому, кто однажды забрал её собственную.

Она медленно поднимает руку к ране, скальпель в руке блеснул под светом, отражая холодный свет. Она могла бы сделать это — совершить «случайную» ошибку и коллеги бы поверили в выдуманный рассказ, что артерия прилегала слишком близко к патологическому очагу, и тогда бы сочли эту операцию за сложный случай. Она сделала всё, что могла. Её бы не винили, она отличный хирург — ни одного несчастного случая за её спиной стажа, а её слово — закон.

Но она не могла убить его нечестным путём, когда Дэниел лежит перед ней в совершенно бессознательном состоянии. Она специально спасёт ему жизнь, чтобы тот продолжил наслаждаться жизнью на свободе дальше. Но не надолго, ведь потом его увлекут за решётку в соответствии с пунктом (с) статьи 2241 раздела 18 Кодекса США и будет гнить уже оставшуюся жизнь за решёткой, страдая и дыша заплесневевшим воздухом каждый день до конца своих дней. Если она его убьёт прямо сейчас одним движением руки, она превратится в него. В монстра, который решает, кто будет жить дальше, а кому умирать по своей прихоти. Она станет монстром, только белый халат будет скрывать её безнаказанные поступки.

Элис затягивает последний шов на коже, как обычно идеальный, и выпрямляться в спине, заставив позвоночник пару раз хрустнуть. Коллеги ей хлопают в честь окончания последней операции в нынешний день и расходятся по своим местам. Она же остаётся стоять рядом с Дэниелом, продолжая смотреть, как он ровно дышит, на то, как он без выборочно лёг под её нож ради спасения собственной жизни. Таким уязвимым и беззащитным Элис видела его впервые. Просто смертным человеком.

Она приближается к его лицу, чтобы сосчитать все родинки на его лице. Сравнить их количество и понять, это точно тот самый Дэниел, который был тогда или его жалкая копия.

Вдруг Дэниел резко открывает глаза и вскрикивает не от боли, не от страха. Он кричит с неким наслаждением. Элис вздрагивает и моментально отходит назад, не глядя, как сталкивается с лотком с инструментами, которые сталкиваются друг с другом и издают металлический звук. С зафиксированными запястьями вдоль его туловища он ничего не сможет сделать, но наперекор её мыслям Дэниел каким-то образом освобождается из «ловушки» и, уже нагло, противно смеясь во все зубы, встаёт со стола и направляется прямо к ней. Стерильная плёнка сползает с его тела и он теперь он был полностью обнажённым перед ней. К горлу мгновенно подкатывает тошнота, вновь прокручивая в голове те мучительные минуты, когда находилась наполовину в отключке.

Элис идёт дальше назад, стараясь смотреть только на его лицо, и сталкивается со стеной — бежать больше некуда. Она оглядывается по сторонам как тогда, в свои одиннадцать лет, в надежде на чью-то помощь. Но все по щелчку пальцев испарились куда-то за пределами комнаты в самый нужный момент.

Гроув, хоть и добирался до неё медленными шагами, но находился уже так близко, что Элис могла с двух метров почувствовать его ровное дыхание, как во время операции. Хочется кричать, но голос подводит, застревает больно в горле. За место этого она только и может тихо прошептать:

— Уйди от меня.

Но он не слушался и продолжал шагать навстречу ей, выпучивая свои глаза так, будто были готовы выпасть из орбит. Его рука медленно поднимается, когда он приближался к ней, будто уже представлял, как Элис, в попытках сбежать, дёргается под ним и умоляюще просит слезть с неё. Дыхание стало прерывистым, кислорода в этой комнате не хватало, ноги отказались бежать в сторону — и не было смысла, потому что она была зажата. Тело вовсе перестало слушаться, и ей пришлось застыть на месте и ожидать самого худшего финала.

Гроув всё же добирается, наваливается сверху и Элис падает на спину, ударившись затылком об пол так, что перед глазами начали плыть белые пятна. Дэниел хватает её за запястья, сжимает их до багровых синяков на белой коже. Попытавшись вырваться, она дёрнулось всем телом, но он был тяжелее, что вылезти из цепких рук никак не получилось. Его колено вдавилось ей в бедро, пригвождая к полу. Она попыталась ударить коленом в пах, но он ловко перехватил её ногу и сжал лодыжку так, что кости хрустнули.

— Не надо, — ласково прошептал он, обжигая ухо горячим дыханием. — Ты же помнишь, что я сделаю с твоей мамой и братом, если продолжишь сопротивляться?

Она почувствовала, как пересохшие губы скользнули по её шее, по ключице, оставляя на них следы невидимых поцелуев. Ещё чуть-чуть, и вся рвотная масса выйдет прямо на лицо Дэниел, но он обхватил шею и начал потихоньку душить — вдохнуть глубоко не получалось, при всём этом ей дико мешала маска на лице и лежавший на ней Гроув, который всем своим весом давил на лёгкие. Девушке приходилось биться в конвульсиях, отчаянно пытаться освободиться, но сил на борьбу больше не осталось. Было очевидно, что он сильнее, крупнее в отличие от неё хрупкой и маленькой девушки.

— Хорошая девочка.

Вся шея и ключица пылали кровавыми укусами, руки и ноги постепенно начали неметь от плохого поступления крови, сознание начало понемногу плыть из-за чего её глаза закатывались за веки. Она чувствовала, как Дэниел свободной рукой нащупывает резинку её штанов и заходит за неё, дойдя до сокровенного места. Из глаз брызнули слёзы и Элис стала от отчаяния выть.

— Д-Дэниел, прошу... Не делай эт-того, — её язык заплетался, а голос срывался на заикание. — Дэниел, за что ты так?

Лихорадочно рукой она трогает пол, в попытках найти предмет, который может его оглушить. Палец неожиданно режется об что-то острое и кровь моментально стекает по руке. Она мигом распознаёт наощупь брюшистый скальпель, которым ранее оперировала Дэниела. Холодный метал приятно обжигает кожу и Элис заносит удар точно в сонную артерию.

Кровь хлынула прямо на её лицо. Почувствовав, что хватка ослабла, она отворачивает голову в сторону и делает глубокий вдох, словно рыба, выбросившую на берег, затем с большим трудом скидывает с себя Дэниела в сторону, а сама вылезает из-под него и отползает от него в противоположную. Лужа крови стремительно растекалась по полу операционной, замарав подол её халата и белые штаны от хирургического костюма. Она стягивает с лица маску окровавленной рукой, откидывает её в сторону и встаёт на четвереньки, пытаясь прийти в себя. Каждый вдох давался с невыносимой болью в груди. Кровь капала с лица небольшими каплями, смешиваясь со слезами и потом, падая на пол. Проследив за этим, она замечает в руке скальпель, который до сих пор держала в крепко стиснутом кулаке. Инструмент летит в стену, оставив за собой кровавый след, и с глухим звоном ударяется о кафельную плитку. Она смотрит на свои руки, полностью испачканные в крови Дэниела.

— О боже... Боже мой... — пробормотала Элис.

Её взгляд метнулся к Дэниелу, тело которого бездыханно лежало в одном метре от неё. Девушка подползает к нему на четвереньках и заглядывает ему в лицо. Глаза было широко открыты и смотрели перед собой в потолок, но в них не присутствовала жизнь и царила полнейшая пустота, губы слегка приоткрыты, будто Дэниел хотел что-то сказать напоследок. Кожа с каждой секундой теряла здоровый розовый оттенок и превращалась в некрасивый сероватый цвет.

— Нет-нет-нет... — заметалась она и стала зачем-то трясти мужчину за плечи. — Нет... Нет! О боже!

Она коснулась его щеки и её пальцы обдали ледяным морозом. Он больше не здесь. Его здесь нет.

Элис продолжила его трясти в надежде, что он проснётся. Но для чего она это делала, если только и желала где-то в глубине своей души ему смерти? Но не такой, где жизнь покинула его тело за считанные секунды, а где он будет драться за своё будущее. Чувствовать, как мир рушится под ногами, слышать гул полицейских сирен и щелчок наручников на руках. Где он будет умолять, оправдываться, пытаться переложить вину на другого, лишь бы выйти сухим из воды.

Но он лежал неподвижно, и его сердце вовсе перестало биться. Слёзы обжигали щёки то ли от безысходности, то ли от ярости. Элис снова взяла его за плечи и тряхнула с такой силой, что безвольная голова метнулась в сторону и ударилась о кафель. Она с отвращением опускает его тело, запускает пальцы в свои волосы и тянет так, что луковицы выходили без проблем, оставляя в ладонях целые пряди.

— Нет... Нет. Нет-нет. Нет! Не-е-е-ет!

Элис очнулась в собственной постели, с колотящимся сердцем и мокрой от пота спиной. Скинув с себя одеяло, она садится и придвигается спиной к изголовью, взволнованно осматривая свои руки среди темноты. Они были чистыми, ни единой капли крови. Вытерев пот с лица и прижав чёлку ладонью ко лбу, взглядом ищет часы на тумбочке, стрелки которых показывали 03:42.

Она стала ощупывать свою шею и ключицы на следы от укусов Дэниела. Тоже ничего. Тогда Элис поджимает колени к груди, утыкается в них лицом и пытается восстановить ровное дыхание.

— Это всего лишь сон, Элис. Всего лишь сон. Всё хорошо...

Она повторяла это более одного раза, словно читала мантру, чтобы вбить себе в голову. Взбив подушку, девушка камнем ложится обратно.

— Как же мне всё это надоело.

Она накидывает на себя одеяло, переворачивается набок, гнусно скрипнув кроватью, и прикрывает веки. Кошмар выбил весь сон, и теперь, за место того, чтобы безмятежно спать, она будет тупо лежать и мучаться всю ночь, перепробовав всевозможные позы.

В ногах почувствовалось небольшое шевеление — это чувство ей прекрасно знакомо. Это был Тимми. Кот лениво потянулся, сладко зевнул, встал на все свои четыре, пробрался через всю кровать к хозяйке, помял себе местечко и наконец-то плюхается рядом с ней. Она, всё также с закрытыми глазами, начинает гладить серого пушистика от самых ушей до конца холки от чего кот громко мурлычет. Когда рука возвращалась обратно к подушке, Тимми сначала тёрся мордочкой об неё, а через некоторое время начинал бить лапой, настаивая на продолжении ласки. Элис была не против и была только рада продолжить радовать голубоглазого. Только он единственный понимал и чувствовал, когда ей было плохо, и всегда приходил вовремя, когда она нуждалась в поддержке. Хоть Тимми и не был человеком, но самым чутким и преданным существом во всём мире.

Элис глубоко вздыхает и улыбается.

— Люблю тебя, Тимми.

— Мяу.

***

— Солнышко, просыпайся, — пронёсся над ухом бархатный женский голос.

От резко распахнутых полупрозрачных штор и яркого солнца, пробивавшегося через окно. Элис зажмуривает глаза и переворачивается на другой бок. Голос мамы звучал так обыденно, будто минувшей ночью не было никакого кошмара и не заставил её задыхаться прямо во сне.

— Солнышко, просыпа-айся, — протягивает Карен, мягко касаясь плеча. — Время уже двенадцатый час дня. Сколько можно спать?

Элис натягивает одеяло по самую голову, прячась от проникших солнечных лучей в комнату. Пряталась она и от света, и от голоса, и от самого сегодняшнего дня. Ей казалось, что Дэниел до сих пор был дома и спал на одной кровати вместе с мамой. На том месте, где раньше было место Джона.

— Мам, ещё пять минут... — пробурчала она глухо, в ткань одеяла.

Она не верила своим же словам — ей и пяти минут не хватит, чтобы доспать свой минимум. Ей бы потребовались сутки, чтобы восстановить режим дня.

Одеяло торпедой отлетает на другой конец кровати и прохладный воздух тут же касается её кожи, погоняя остатки сонного оцепенения. Даже тёплая кофта, в которой она пробыла на семейном ужине, не защищала от холода. Кровать скрипит и тогда Элис интуитивно понимает, не открыв глаза, что Карен присела рядом.

— Двенадцатый час! — повторяет громче Карен.

— Хорошо-хорошо! Я уже встаю! — мямлит девушка и трёт глаза, нехотя открывая один, потом второй.

Комната полностью залита дневным солнцем, будто и не было той тяжёлой ночи. На тумбочке так и стоял вчерашний заваренный чай, который был отпит наполовину. От него больше не пахло ни мёдом, ни лимоном, но Элис была уверена, что мама заварит этот чай повторно.

Карен же зацикливается в стену и ничего говорит, но по виду можно было заметить, что ей есть что сказать. Когда Элис это замечала, понимала, что её ожидает очередной разговор по душам, за которым, как обычно, скрывается нравоучение. Она садится на пятую точку, распускает хвост на голове, который за ночь успел знатно потрепаться, расчёсывает пальцами волосы и заплетает косу, продолжая наблюдать за мамой. Сегодня Карен выглядела иначе: лёгкие волны на волосах, сделанные за сорок минут до ужина, опали; макияж на лице отсутствует — значит, она смыла его перед сном; вместо вечернего чёрного платья на ней домашний халат фиолетового цвета, который, кстати, ей очень идёт. Она складывает пальцы замок и перебирает их между собой, время от времени поджимая губы, будто готовилась к разговору.

Дела плохи.

— Прости меня за вчерашнее, — опережает её Элис, прежде чем та успевает открыть рот.

В последнее время теперь она действует согласно одному плану: «Лучшая защита — это нападение». Эта привычка приелась ей за последние дни учёбы в академии, когда ходила вместе с Алексом на тренировки по ближнему бою и тот всё время говорил ей эту фразу, напоминал ей перед атаками.

Грудная клетка высоко поднимается и Карен долго выдыхает.

— Ты и не должна извиняться. Я знаю, что для тебя вчерашний ужин выдался сложным. Да и я виновата, что не предупредила о Дэниеле заранее. И... знаешь, он ушел ещё после ужина. Просил передать тебе скорейшего выздоровления, не хотел тебя тревожить. Немного расстроился, что всё так получилось.

Она почувствовала, как внутри больно кольнуло и что-то перевернулось. Слова матери о том, что Дэниел «расстроился» и «передал скорейшего выздоровления» звучали так нежно, что она не могла поверить тому, что эта тварь способна испытывать эмпатию по отношению к другим людям. Она готова поспорить, что из его губ эти слова звучали совсем по другому. Не как искренней заботы, а дежурные слова, чтобы не молчать, что-то сказать и остаться белым и пушистым.

Элис сжимает одеяло в пальцах до хруста суставов.

— Да мам, я поступила некрасиво. Я просто ушла к себе в комнату и даже не вышла попрощаться с ним, — теперь в ход пошли оправдания, чтобы сгладить вину перед матерью. Но в то же время она не верила своим же словам, потому что все они являлись ложью и единственной защитой, за которой скрывалась правда.

Карен заправляет прядь своих тёмных волос за ухо.

— Я знаю, что ты всё ещё скучаешь по папе... Но Элис, я не хочу провести остаток жизни в одиночестве. Я не хочу, чтобы вы с Томасом видели меня сломленной, хоть я и пытаюсь это скрывать.

— Я понимаю, — сказала Элис.

И это было правдой.

— Ты же знаешь, как я отношусь к переменам.

Одной фразой Карен будто ощутила, что дочери не до расспросов и лишних слов. Разговоры про отца до сих пор оставались для неё больной темой. Она перевела взгляд на Элис, тепло улыбнулась и провела ладонью по её волосам прямо как в детстве, когда та была малышкой. Девушка на миг прикрыла глаза, будто подумала об этом то же самое и перенеслась обратно в детство, когда болела каждую зиму и оставалась дома в школьные будни, а мама за ней ухаживала — приносила горячий чай, нарезанные фрукты на тарелке и иногда приносила сладостей, когда ходила в магазин.

Женщина встаёт с кровати, приглаживает перед халата и немного потягивается.

— Тогда я пойду, что-нибудь приготовлю. Что хочешь? Омлет? Или может яблочный пирог, который ты любила в детстве?

Элис на секунду задумалась. Раньше от одного упоминания пирога у неё бы сладко сжималось в груди и во рту бы увеличилось слюноотделение. Сейчас она не знала, захочет ли съесть хоть кусочек, но она кивнула потому, что мама хотела сделать что-то хорошее, потому что это был обычный, нормальный день, который можно было просто прожить. Последний день, когда она здесь, дома, в Чикаго.

Элис только открыла рот, но тут её обгоняет вошедший в комнату брат, как обычно одетый в свой комбинезон в виде дракона.

— Пирог! — важно говорит Томас.

— Тебя не спрашивали, — парирует Карен.

— Моё мнение в этой семье вообще учитывается? — парень делает грустное выражение лица и натягивает капюшон по подбородок.

Карен закатывает глаза и скрещивает руки на груди.

— Учитывается. Только если помоешь посуду после всех.

— Ладно, — вздыхает он и уходит на кухню.

— А ты отдыхай.

Карен наконец переводит взгляд на дочь, и, напоследок, наклоняется и целует её в макушку. Элис невольно расплывается в тёплой улыбке. Карен разворачивается и уходит на кухню, лениво шаркая тёплыми тапочками по паркету.

Хоть в комнате никого не осталось, но она продолжала улыбаться. Именно так она представляла свой последний день в Чикаго, проведя его семьёй. Без незваных гостей.

***

Снег за пять часов замёл так, что образовались большие горы и непроходимые сугробы. До такси пришлось добираться по ранее протоптанным тропам, в точности повторяя следы прохожих. Порывы ветра со смесью холодных снежинок били прямо в лицо и обжигали кожу. Девушке не осталось выбора, как натянуть шары по самые глаза и глубже спрятаться в капюшон. Чёртов чемодан волочился где-то позади, иногда меняя свою траекторию по направлению ветра. Водитель вовремя выходит из автомобиля и быстрым шагом добирается до неё.

Когда чемодан находился в багажнике, а Элис на заднем пассажирском сидении, с облегчением выдыхает и откидывается на спинку, словно только что преодолела километровый марафон. Как же Элис ненавидит каждый год зиму, всегда приходится закутываться в несколько слоёв одежды и всю прогулку чувствуешь себя капустой. Хоть она и находилась на улице меньше двух минут, но успела полностью замёрзнуть. Радовало, что её спасала печка в машине. Водитель уточняет адрес, и иномарка трогается с места.

Она в последний раз проводит взглядом свой дом, окно своей комнаты и брата, выходящие на двор. Элис долго убеждала, чтобы мама и Томас не выходили в такой жуткий мороз ради того, чтобы отвезти её в аэропорт, она может добраться до него сама, а попрощаться можно и дома. Всё же она смогла их уговорить и теперь наблюдала, как двое стояли в окне в комнате Томаса и махали ей руками на прощание. Брат же иногда корчил рожицы, а Карен пыталась незаметно смахнуть брызнувшие слёзы с щёк. От увиденной картины сердце больно защемило и Элис чуть сама не расплакалась. Она и так успела пустить пару слезинок, когда прощалась на пороге.

Проехав несколько улиц и пару застоявшихся автобусов в зимний затор, автомобиль благополучно останавливается у пункта назначения. Отдав нужное количество купюр водителю и поблагодарив его, она забирает чемодан из багажника. У ресторана Джинджи, расположенным на Ривер-Норт, дорога до входа была вычищена до самых мощёных плиток, чему Элис была нескончаемо рада, что ей не придётся тащить чемодан через целый груду метрового снега. Она достаёт телефон из кармана, смотрит на время. Почти шесть вечера, она вовремя. Вернув телефон на место, достаёт перчатки из карманов, надевает их на руки и идёт ко входу.

Элис толкает тяжёлую стеклянную дверь её тут же окутывает тёплый воздух, смешанный с пряными ароматами, жареным мясом и чем-то сладковатым и острым одновременно. Внутри ресторана было довольно уютно — тихая музыка в стиле кантри, играющая из колонок по всему помещению, деревянные столы, на который падал приглушённый свет ламп. Выглядит вполне просто, но с уютом. И самое главное, здесь было тепло. Она на секунду замирает на пороге, позволяя теплу пробраться под слои одежды, растопить ледяную корку, намерзшую на шарфе и капюшоне. Привыкнув к резкой смене температуры, стягивает капюшон и расстёгивает куртку. У стойки хостес стояла молодая девушка, чуть старше Элис, в чёрном фартуке с приветливой улыбкой.

— Добрый вечер! Вы бронировали место?

— Да.

— На чьё имя?

— На Венди Кэмпбелл.

Девушка быстро скользнула взглядом по списку на планшете, кивнула и улыбнулась ещё шире.

— Ага, столик на двоих. Венди уже пришла, сказала, что будет ждать.

Элис улыбнулась одним краем губ и кивнула. Хостес предложила убрать верхнюю одежду в гардероб, а чемодан, чтобы не мешался, оставить в подсобке, где он будет находиться в полной безопасности. Она быстро приводит себя в порядок, так как весь её вид выглядел немного нелепо — растрёпанные в стороны волосы от дурацкой шапки, красные щёки до сих пор кололи от мороза, а на ресницах наполовину оттаял снег.

— Проходите, я вас провожу.

Элис чуть выдыхает. Ей не придётся стоять и оправдываться, что не знает план заведения, и не вынуждена искать подругу в полутёмном зале. Она кивает и следует за девушкой через уютный зал, где было заполнено половина столиков, за которыми искренне смеялись люди, тихо переговаривались и наслаждались горячей едой.

У окна, почти в самом дальнем углу, действительно сидела Венди. Она нервно перебирала пальцами воротник чёрного тёплого свитера, иногда накручивала на палец локон своих кудрявых рыжих волос, которые красиво падали на её плечи, словно она только вышла из салона. Она смотрела на прохожих людей и надеялась, что в новом человеке окажется подруга. Внутри Элис чувствует, как разливается приятное тепло с небольшим волнением, когда наконец-то, спустя четыре месяца разлуки, видит Венди вживую, и лучезарно улыбается, когда вновь видит её привычку наматывать волосы на палец.

— Ваше место здесь. Приятного отдыха, — проводит рукой в нужную сторону девушка и уходит обратно на место.

Элис не сразу идёт к подруге, до сих пор думая, что это всё это опять реалистичный сон. Но когда Венди замечает её, то ловко поднимается на ноги и быстрыми шагами направляется к ней, сходу заключая её в крепкие объятия.

— Элис! — крикнула она, и голос её прозвучал так громко и радостно, что несколько человек обернулись, а потом заулыбались, будто заразились этой радостью. — Ты правда пришла, мой кексик! Господи, Элис!

Элис на секунду замирает, а потом обнимает в ответ, вцепившись пальцами в ткань её свитера, будто боялась, что если отпустит, то всё исчезнет, и она снова окажется посреди метели, где тащит этот проклятый чемодан по сугробам. От Венди всё ещё веяло снегом и морозом — значит пришла недавно.

— И тебе привет, репортёр, — тихо усмехается она ей в плечо.

Подруга немного отстраняется и как мама осматривает её с ног до головы.

— Чёрт возьми, ты замёрзла, как собака! И выглядишь так, будто за тобой гналась стая волков!

Венди вновь громко охает, на что те же люди вновь оборачиваются на них, но уже с примесью недовольства.

— Прости, я такая шумная, — чуть тише пробормотала Венди, когда бросает взгляд на незнакомцев. Она держит Элис за плечи, словно проверяла, настоящая ли она.

— Почти так и было, — усмехается Элис с широкой улыбкой, но вскоре снимает её с лица и трясёт головой. — Я про собак...

— Годы идут, а ты всё не меняешься, Рутиер. Впрочем, как и я, — ухмыляется та. — Ладно, давай уже прижмём наши булки.

Венди уже заказала им обоим по чашке глинтвейна, на что Элис с благодарностью берёт горячий напиток и делает небольшой глоток. Привкус корицы и апельсина благостно покалывали на языке, а тёплое красное вино разлилось по телу, возвращая жизнь замёрзшим конечностям. Обменявшись ещё парой слов, они обе погружаются в меню и изучают список блюд при мягком свете настольной лампы. Элис листает страницы медленнее, чем подруга, будто всё ещё не до конца верит, что сидит здесь рядом с ней. Они выбирают еду почти одновременно: Венди останавливается на стейке средней прожарки с овощами гриль, Элис — на пасте с морепродуктами и лёгким сливочным соусом. Когда официант подходит, подруга берёт на себя ответственность и уверенно проговаривает названия блюд, добавляя просьбу об ещё одной порции глинтвейна. Элис лишь молча кивает в знак подтверждения, когда официант повторяет их заказ, и отдаёт меню, а Венди оставляет своё на "потом". Она чувствует, как внутри понемногу опускает напряжённый комок, который она носила с собой весь день после сегодняшней ночи.

Через десять минут сливочная паста и стейка прожарки медиум уже стояли на их столе. Девушки желают друг другу приятного аппетита и принимаются за еду.

Когда их животы были полностью наполнены до тошноты, они с трудом откидываются на спинки стульев с тяжёлыми вздохами, совершенно уже наплевав, как они выглядят со стороны.

— Это было офигенно, — выбрасывает Венди и кладёт ладонь на живот.

— И не говори.

Поправив чёлку на лбу, Элис не сразу решается сказать вслух о возникшей мысли, пока они в полной тишине уплетали еду. Венди замечает её ступор и вопросительно кивает:

— Что?

Та неуверенно прочищает горло и складывает руки в замок в качестве опоры. Она не раз прокручивает слова и думает, что это окажется плохой идеей спрашивать у подруги про её проблему с весом и постоянными диетами на долгожданной встрече, которую обе ждали как своего дня рождения. Вспомнив, как они поругались из-за этого весной на достаточно долгое время, Элис отметает вопрос как можно дальше из своей головы.

— Да так, ничего, — отмахивается блондинка.

— Ты же знаешь, как я ненавижу, когда люди не договаривают, — с полной серьёзностью говорит Венди, заподазривая подругу, как ты пытается перевести разговор в другое русло.

Элис громко вздыхает, поджав губы, чешет переносицу и сдаётся:

— Ты больше не думаешь о калориях?

Венди не спеша откидывается на спинку стула, всё ещё глядя на Элис. В глазах не было злости или ожидаемой защиты, толика настороженная серьёзность. Элис успевает пожалеть о том, что вообще начала этот разговор, и допивает через трубочку остатки глинтвейна в попытках отвлечься и перевести свой дух. Венди помолчала несколько секунд с кривой ухмылкой, будто решала, насколько откровенно можно сейчас говорить.

— Думаю, но уже не так, как раньше, — отвечает наконец спокойно.

Она чуть наклоняет голову и прищуривает лисьи глаза, скрестив руки на груди.

— Ты спрашиваешь потому, что боишься, что я опять сорвусь?

Элис едва заметно вздрагивает, но не отводит взгляд. Она лишь молча кивает головой, означающее "Да". Венди замечает это и, чтобы усмирить витающее напряжение в воздухе, протягивает ладонь через стол и легонько касается пальцев Элис.

— Я больше не считаю каждый грамм, но, скажу честно, эта мысль часто всплывает, — подушечками пальцев другой руки она водит по краю стакана, как будто медитировала. Сделав небольшую паузу, заканчивает: — Сейчас я в порядке. Не в полном порядке, но я перестала бояться еды и набранных граммов.

Губы Элис слегка приоткрываются, но Венди, словно не хотела слушать предстоящей похвалы, сжимает её руку в своей и улыбается той самой улыбкой из детства, которую Элис обожала.

— И кстати, сегодня я беру самый жирный и калорийный десерт, и поэтому ты его берёшь вместе со мной.

— Ну здесь не грех отказаться от десерта.

Определившись со вкусами чизкейка, что Венди берёт карамельный, а Элис — фисташковый, чтобы потом попробовать у друг друга, они подзывают официанта и вновь делают заказ. Он забирает пустые стаканы, ставит перед ними тарелки с чизкейками и снова растворяется в полумраке зала. Венди пододвигает к себе десерт, крутит ложку в пальцах, но не спешила есть.

А Элис, как сидела в одном положении, так и осталась, пустым взглядом сверля куда-то мимо тарелки. Ложка в её руке слегка дрожит, но сама она этого не замечает. Мысли сами собой возвращаются к вчерашнему ужину. К тому, как улыбалась мама, как представляла семье своего «парня». К тому, как он протянул руку для рукопожатия и тогда Элис узнала его.

Она ёжится и моргает, пытается вытолкнуть все плохие картинки напрочь из головы, но они так и липли, как надоедливая жвачка на школьной парте. Одиннадцать лет, и с тех пор никому об этом ни слова. Даже сейчас язык прирос к нёбу.

Венди замечает сразу и откладывает ложку, чуть наклонившись к ней.

— Эй, ты чего? Связь с космосом ловишь?

Элис вздрагивает, переводит взгляд на подругу и надевает улыбку.

— А? Нет, ничего. Просто... задумалась.

— Как прошёл ужин с парнем Карен? Как его там... Дин... Дон...

Элис делает вид, что занята чизкейком — просто ковыряет вилкой краешек печенья.

— Дэниел. Дэниел Гроув, — голос звучит ровно, буднично. — Вроде нормальный, вежливый. Маме нравится, — она откашливается и смотрит на соседний столик, за которым пришли новые гости. — Мама выглядит очень счастливой рядом с ним... И это самое главное.

Она возвращает глаза на подругу, которая поглощала второй кусочек десерта, и вновь опускает на свою тарелку.

— Правда, хороший парень. По крайней мере, мне так кажется.