Глава 47. Ты меня боишься, Элис?
Воздух густел от медового аромата цветущего шиповника и сладковатого дыма от где-то тлеющих прошлогодних листьев. Но главным запахом лета, который Элис ждала каждый год, была клубника. Её продавали на импровизированных ярмарках старушки в цветастых платочках, сидя на складных табуретках с вёдрами, полных алых и спелых ягод. Элис с мамой всегда ходили туда, чтобы купить побольше, высыпать в одну тарелку и есть до приторной сладости. Карен мечтала о небольшом доме с грядками на заднем дворе, где можно было бы выращивать клубнику, малину, арбузы, помидоры, огурцы и многое другое. Но, к сожалению, времени на уход за собственным садом не было. И кому ей это было интересно, кроме неё. Но этот запах... сочный, сладкий, с небольшой кислинкой — был запахом детства и беззаботности, который возвращал в прошлое даже взрослых.
После коротких грибных дождиков, набегавших на Чикаго внезапными тёплыми ручейками, асфальт начинал парить от палящего солнца и в воздух поднимался пряный запах прогретого камня и влажной земли. Сквозь тучи на небе повисала еле видная радуга, которая с каждой минутой становилась всё ярче и ярче проявляться. Некоторые дети даже умудрялись находить её конец на детской площадке, ставили крестики в песке, чтобы не потерять, и копали ямки пластмассовыми лопатками в поисках клада. Был ли там клад — никто не знал.
В первые же дни лета школьники прятали свои портфели в дальние углы комнаты и начали наслаждаться свободой. Больше не надо вставать в восемь утра, учить стихотворение, решать математические примеры на нахождение «икса» и, писать сочинения на несколько страниц в тетради.
В беззаботное лето можно было всё, начиная от догонялок и пряток до самого темна, собирать в лесу вкусные ягоды, бездумно закидывая их в рот, и заканчивая пачкать мороженым белые майки.
Но для одиннадцатилетней Элис вседозволяющее «можно было всё» обернулось пустотой, словно с неё сняли невидимый каркас, ограждавший её маленький детский мир. Теперь этот мир расползался в бесформенное пространство, где не было ни стен, ни дна, ни верха.
Первая мысль, которая возникла в первый же день лета, это то, что нельзя было вернуть папу.
Нельзя было снова почувствовать ту лёгкость, что была раньше. Нельзя было просто взять, забыть, перестать бояться этой огромной, безжалостной пустоты, которая поселилась внутри и снаружи. Когда она просыпалась каждое утро после его похорон и понимала, что больше не услышит его бархатного, нежного голоса, когда Джон рассказывал за завтраком очередной анекдот.
Её жизнь раньше была построена вокруг него. Его тяжёлые шаги в прихожей вечером после работы, которые Элис всегда распознавала. Его тёплый смех, заполнявший собой весь дом уютом. Его присутствие было тихим, но незыблемым фундаментом, на котором стоял её мир.
И этот фундамент в один день исчез...
Теперь лето казалось вожделенной свободой, казавшей ей бессмысленной и рушащим её планы. Дни стали бесконечными и бесформенными, как растекающаяся на асфальте лужа после дождя. Эхо отцовского смеха, который больше не наполнял дом, а теперь наоборот подчеркивал его гнетущую тишину. Да, она была свободна от школы и домашних заданий, но стала пленницей собственной тоски, из которой она наверняка когда-то вылезет. Каждый час после осознания его смерти напоминал об его отсутствии. Дети, которые бегали на детской площадке, казались ей существами, прибывшими из другой вселенной. В той, где можно смеяться, не думая о том, что папин голос больше никогда не проявится чудесным образом в коридоре их дома. Она смотрела на них, и в груди разрасталось что-то тёплое и одновременное тягучее, как патока. Это была зависть? Или всё же ностальгия по той себе, которая тоже когда-то бегала и не знала, что такое потеря?
Особенно её задевали дети с родителями — маленький мальчик, которого отец аккуратно подбрасывал в воздух и широко улыбался, пока мама снимала всё это на телефон. Девочка, которая держала папу за руку и что-то ему восторженно рассказывала, а он кивал с такой любовью, будто слушал самую важную историю в своей жизни. Семейные пары на скамейках, где мамы поправляют им футболки, папы подают воду из сумок, а дети носятся вокруг них, как маленькие ураганы, оставляя за собой шлейф беззаботного шума. Полные семьи.
Такие, как у Элис когда-то.
Без Джона её мир потерял вкус и краски. Спелая клубника теперь казалась не такой уж вкусной, а безвкусной травой. Тёплый дождь сталь надоедливой мокротой, хоть Элис и была плювиофиллом. А радуга стала просто игрой света в каплях воды, не несущей никакого чуда и загадочной дорогой в другое измерение.
Лето стало для неё не долгожданным временем года, а тяжёлым, бессмысленным промежутком между «когда папа был жив» и непонятным будущим, в котором ему не было места. Это была очень страшная пауза, которую нужно было как-то пережить, перетерпеть, переждать, затаив дыхание, и прятаться всё лето от слишком яркого и безразличного солнца. Весь этот шумный, пахнущий ягодами и дождиком свободой мир был для неё теперь огромной, чужой и очень одинокой комнатой.
Элис сидела на кухне и бездумно выводила цветными карандашами узоры на белом листе. Казалось, что вот-вот получится шедевр, но, отодвинувшись, она увидела лишь неудачный рисунок. Девочка с досадой поджала маленькие губки, тяжело вздохнула и перевернула листок, начав всё заново на чистом, нетронутом пространстве.
Рядом топталась Карен, с некой яростью оттирая кухню дочиста, будто выплёскивая через этот процесс весь спектр своих эмоций. Спустя два месяца после похорон Джона она впервые очнулась от оцепенения, и это прозрение вылилось в маниакальное желание выскоблить до блеска каждый уголок. Кухня за эти дни превратилась в настоящий хаос: раковина, заваленная грязной посудой, стол, усеянный крошками и забытыми столовыми приборами, и вредная липкая пыль на гарнитуре. Никому в семье не было дела до этого беспорядка — каждый заперся в своей комнате и пытался заставить себя смириться с больной мыслью.
Томас дотягивал последние дни в университете и догонял пропущенный материал, лихорадочно сдавая накопившиеся долги за время отсутствия. За время официальной отсрочки от деканата он понял, что не готов вернуться к прежней жизни. Сознание всё занимала мысль о Джоне, о его последней улыбке у входа. Той самой, что осталась в памяти за две недели до страшного известия об убийстве. И ещё один проклятый образ преследовал его всякий раз, когда он прикрывал глаза, чтобы сосредоточиться на билете. Бархатная обивка гроба, а в нём — Джон.
Его руки, обычно спасающие жизни людей, были сложены на груди, а весь его вид казался неестественным, скованным траурной торжественностью. Ослепительно белая рубашка и строгие чёрные брюки, которые он всегда надевал на интервью и собрания, теперь стали его погребальным саваном. Этот образ врезался в сетчатку глаза и горел там, не давая забыть ни на секунду, что от того человека осталась лишь эта безмолвная, нарядная оболочка.
И вот опять не получился рисунок. Линии кривые, тени легли не там, где нужно. А главное, в глазах нарисованного человека не было той искорки живого тепла, что светилась в глазах Джона. Получалась плоская и блеклая копия папы, совсем на него непохожая.
Элис со злостью сжала карандаш, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. На себя, на свои руки, которые не могли передать даже сотой доли того, что она помнила. Она смотрела на рисунок и видела не отца, а лишь бледное напоминание о нём, как будто пыталась удержать воду в ладонях. Всё просачивалось сквозь пальцы, оставляя лишь мокрые следы на бумаге.
— Ну же... — прошептала она, снова прикасаясь карандашом к листу. — Ну почему ты не получаешься?
Она пыталась вспомнить его улыбку — широкую, тёплую, которая появлялась даже тогда, когда он уставал после смены. Помнила, как он наклонялся к ней, когда она рассказывала ему о своих маленьких победах в школе, и слушал так, будто это было самое важное событие в мире. И как его глаза смеялись вместе с ним, даже когда он молчал. Как передать это карандашом? Как зафиксировать то, что живёт только в памяти и бьётся под рёбрами, когда ты думаешь о нём?
Она отложила карандаш в сторону и закрыла глаза. Перед ней снова всплыл тот образ — бархат, белая рубашка, неподвижные руки. Но она отогнала его, как надоедливую муху.
— Нет, — твёрдо сказала она себе. — Я не буду его помнить таким.
Не раздумывая, Элис с силой вцепилась пальцами в бумагу, скомкала её в плотный шар и с резким вздохом, полным досады, откинула его на другой конец стола.
Когда-то эти карандаши были её магией. Они они лежали в ряд — идеальные, с отточенными кончиками, и яркие, и могли превратить белый лист в цветущий луг, в глубокий космос, в голубое море. Даже они перестали её отвлекать и успокаивать. Их радужные деревянные бока казались ей предательски безразличными, а все возможные цвета вдруг потускневшими и ненужными. Они больше не могли ничего исправить. Ничего вернуть. Они были просто кусками дерева и графита, бесполезными в мире, который навсегда потерял свой главный цвет.
Наступила тишина, нарушаемая лишь её собственным учащённым дыханием. Она смотрела на этот смятый клочок и чувствовала, как глаза стало жечь от прилитых к уголкам слез. Она злилась на карандаш, который не слушался. На бумагу, которая была слишком гладкой, и на свои руки, которые не могли передать того, каким был папа.
Её взгляд непроизвольно метнулся к дверце холодильника, к тому самому магниту в виде звездочки, что прижимал рисунок к белой эмали. На нём изображены четыре фигуры, выстроенных в ряд по росту — папа, мама, Томас, чьи ноги выглядели худыми, как две палки, и она, самая маленькая, Элис. Над человечками она старательно фразу: «моя лучшая семья», а в конце неё — красное сердечко. На заднем плане, как умела, она изобразила песок жёлтым карандашом; бирюзовое море, проведя несколько волнистых линий, заходящее за горизонт, и несколько забавных крабиков с глазами размерами с бусины, которые будто спешили по своим морским делам мимо этой идеальной, навсегда застывшей в радости семьи.
Когда Элис показала папе этот рисунок, Джон ей по секрету шепнул на ухо, что, когда он вернется из командировки, они всей семьёй отправятся на море. Элис тогда подпрыгнула от радости и обхватила его шею руками, зарывшись носом в его плечо. Она никогда не видела настоящего моря, только уличные лужи на тротуаре да озеро Мичиган, которое хоть и пахло солью, но не было тем морем, о котором писали в книгах и показывали в фильмах. Она представляла, как бежит по песку босиком, как волны омывают её ноги, как папа подбрасывает её в воздух, как Томас беспощадно поглощает арбуз, а мама снимает всех на камеру и смеётся.
Но теперь этот рисунок висел как икона потерянного рая, как самое горькое напоминание о том, что они больше никогда не увидят море вместе. Что тот день навсегда остался просто картинкой, где они счастливые стоят на берегу, которого у них больше не будет.
Девочка сидела неподвижно, подперев ладонью щёку так, что пальцы впивались в кожу, отчего уголок губ слегка исказился. Её пустой взгляд уставился на дверцу холодильника. Ни одна мышца на её лице не дрогнула. Казалось, она даже не моргала, полностью уйдя в себя, в тихий музей собственной памяти, где каждый экспонат причинял ей боль.
Карен, стоя у раковины, снова и снова протирала уже чистую столешницу тряпкой, смахивая несуществующие крошки. Это было механическое, успокаивающее движение, попытка занять руки, пока мысли крутились вокруг одного. Её взгляд скользнул по столу, остановившись на смятом шарике бумаги, одиноко лежащем напротив Элис. Затем он перешёл на саму девочку, на её застывшую позу, на отсутствующее выражение лица, на всю ту тяжёлую скорбь, что окутала её, словно густой туман.
Сердце Карен сжалось от знакомой боли. Она прекрасно понимала каждую секунду этого молчаливого страдания, каждую мысль, что проносилась за этим неподвижным взглядом. Она сама тысячу раз проваливалась в такие же моменты тихого оцепенения, когда горе накрывало с головой. Она знала, что никакие слова сейчас не помогут — только тихое присутствие рядом, позволение быть в этой боли, не торопя с утешениями.
Карен медленно опустила тряпку, сделала тихий шаг к столу и просто села напротив. Не говоря ни слова, она протянула руку через стол и накрыла своей ладонью тот самый скомканный листок — просто касаясь его, как бы принимая и эту боль, и эту злость, и эту беспомощность. И мысленно обещая, что всегда будет рядом и никуда не уйдёт.
Женщина на середине движения застыла с мокрой тряпкой в руке. Тишина на кухне стала густой и неловкой. Она понимала, что нужно что-то сказать, например, что-то лёгкое, обыденное, что могло бы вернуть дочь из мрачного оцепенения в настоящий момент, но все слова, крутящиеся в голове, казались такими фальшивыми и ненужными. Её тонкие руки, исхудавшие так, что стали видны сами кости, нервно перебирали край фартука.
— Элис, милая... — голос прозвучал довольно визгливо. Карен неловко прочистила горло, сгладила его и попробовала снова, только тише: — Может быть, ты... сходишь к Венди?
Неуклюжая фраза повисла в воздухе, будто она могла ранить дочь. Карен тут же почувствовала, как сильно ошиблась с подобранными словами. Она же видела этот скомканный рисунок, эту боль — и предложение пойти «в гости» прозвучало как издевательство над всем, что сейчас чувствовала девочка.
— То есть я хочу сказать... — женщина поспешно поправилась, чувствуя, как горит лицо. — Вы давно не виделись, и... Может, вам вместе будет... ну... не так одиноко?
Карен умолкла, с ужасом осознавая, что слова всё только усугубляют. Она заметила, как голова Элис опускалась все ниже и ниже её маленьких, хрупких плеч, а обычно расслабленные пальцы сжались в крепкие кулаки, будто она сейчас ими сломает этот стол. Каждое слово из её губ звучало как жалкая попытка заткнуть дыру в дамбе, которая вот-вот рухнет. Карен сидела, беспомощно глядя на дочь, и ждала либо взрыва, либо ещё более горького молчания, понимая, что своим неумелым предложением лишь, возможно, ещё глубже ранила и без того истерзанную душу ребёнка.
Молчание затянулось и стало таким тяжёлым, что Карен, окончательно сражённая этой немой стеной, просто сдалась, и она снова погрузилась в бессмысленное протирание стола, в ритмичное движение, которое хоть как-то помогало заглушить чувство собственного бессилия. Элис так и не ответила, не отреагировала ни единым мускулом. Она просто продолжала смотреть в одну точку, словно мамин голос долетел до неё из другого измерения и не требовал ответа.
Но вдруг через несколько секунд Элис пошевелилась, разжала свои маленькие кулачки и отодвинула стул, который противно заскреб по полу. Она медленно слезла со стула и, не взглянув на женщину ни одним глазом, безмолвно побрела к двери. Её тихие шаги нарушали до боли напряженную тишину в доме. Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Карен лишь замерла с тряпкой в руке, прислушиваясь к тишине, в которой не было ни капли умиротворения. В ней был крик о помощи, заглушённый слоем ваты, который невозможно было расслышать, но он ощущался каждой клеткой материнского сердца.
И самое страшное было не в самой этой тишине. Самое страшное было в том, что Элис не оставила после себя ни единого слова. Ни всплеска эмоций, ни хлопанья дверью, ни сдавленных всхлипов из-за двери. Ничего. Только это ледяное, безжизненное молчание, эта полная эмоциональная отстранённость, будто она не просто ушла в свою комнату, а исчезла в неком другом измерении, куда Карен не имела доступа.
В этот момент у Карен в горле встал тошнотворный ком страха. Она боялась не просто грусти или злости Элис. Она с ужасом осознавала, что теряет свою дочь прямо сейчас, в эту самую секунду. Не физически, ведь Элис находилась за той дверью. Та живая, позитивная, ранимая девочка, которую она знала, уходила вглубь себя и опускала за собой тяжёлый люк, не оставляя матери ни щели, ни ключа.
Прошло около получаса, а может и больше. Карен от отчаяния разбирала продукты в холодильнике и выбрасывала испорченную еду в мусорный пакет, чтобы постараться себя отвлечь от событий. Но вдруг снова послышался скрип двери.
Элис вышла из комнаты, её кожа выглядела бледной, но жёлтые шорты и розовая майка, которые она надела, хоть как-то добавили живого. В маленьких руках она сжимала небольшой телефон, который ей подарили родители на десятилетие.
Она остановилась посреди коридора и взглянула мимо плеча Карен, куда-то в пространство.
— Я... я пойду к Венди. Ненадолго, — произнесла она безжизненным голосом.
Сказав это, она повернулась и направилась к выходу, не дожидаясь ответа, не ища одобрения или предостережений. Это была отчаянная, молчаливая попытка сбежать от тишины комнаты, от скомканного рисунка, от собственных мыслей и от материнской боли, которую она чувствовала кожей, но была не в силах разделить. Она шла не к подруге, а от всего, что происходило здесь и сейчас.
— Элис, милая, — остановила её Карен и она показалась в длинном коридоре всё в том же фартуке и мокрой тряпкой в руке, — напиши, пожалуйста, когда будешь у Венди?
— Да, мам, — бросила ей Элис.
Женщина впервые за этот день улыбнулась, хоть и это нельзя было назвать улыбкой, но это было лучше, чем носить гримасу скорби. Она медленно подошла к дочери и нежно поцеловала её в лоб, будто оставляла ей напоминание об обещанном сообщении.
— Хорошо, зайчик.
Элис шла, шлёпая сандалиями по тёплым плиткам тротуара, с опущенной вниз головой, чтобы смотреть себе в ноги или на трещины в асфальте. На все что угодно, лишь бы не поднимать взгляд. Но периферией зрения она все равно видела его справа. Тот самый парк.
Зеленый массив дышал знакомым запахом свежескошенной травы и влажной тени от старых кленов и лип. С игровой площадки доносился чуждый визг других детей. Она заставила себя идти быстрее, почти бежать, но ноги стали ватными, будто приросли к земле. Тогда голова Элис предательски повернулась в правую сторону и она заметила пустые качели, которые раскачивались на ветру с противным скрипом цепи. Именно на тех, что были её любимыми. Та самая скамейка у фонтана, где на её сиденье лежали чьи-то забытые солнечные очки. То место, где они всегда ели шоколадное мороженое, теперь было занято незнакомцами. И горка-дракон, смешная пасть которого теперь не казалась улыбающейся, а оскаленной, будто он насмехался над судьбой маленькой девочки.
Сердце не заколотилось от пролетающих воспоминаний, а наоборот, сжалось в лёд, а в горле вновь встал тяжелый ком. Воздух перестал поступать в лёгкие, стало душно и тесно, хотя вокруг было полно пустого пространства.
Она не плакала. Она окаменела — внутри всё стало абсолютно пусто и тихо, будто кто-то выключил звук во всём мире. Этот парк, бывший когда-то местом силы и счастья, стал музеем её потерь. Каждое воспоминание, каждый звук, каждый упавший лист с дерева кричал ей об одном:
«Его больше здесь нет. И никогда не будет».
Элис закрыла глаза на секунду, сделала резкий, сдавленный вдох, чтобы взять себя в руки, и, собрав волю в кулак, пробежала оставшийся участок пути вдоль забора, словно мимо опасной, радиоактивной зоны. Она теперь шла не через её любимый парк, теперь она проходила сквозь призрак своего прошлого, который больше никогда отсюда не уйдет и останется здесь жить, даже если её рана затянется спустя большой промежуток времени. И это было ещё больнее, чем любой физический удар.
Элис свернула с привычной дороги, углубившись в лабиринт знакомых дворов, чтобы не обернуться назад на парк и снова прирасти к земле. Чтобы не чувствовать эту боль снова. Она шла к Венди, чтобы просто утонуть в простых летних радостях: в гадании на белых ромашках, в обмене яркими наклейками, детской болтовней, о любимых куклах и о планах, как провести эти оставшееся половину лета, которое Элис казалось бесконечным.
Она достала из кармана шорт телефон, отыскала в контактах подругу и привычными движениями больших пальцев вывела:
«Привет, Ви»
«Я иду к тебе в гости»
Отправив сообщения, она продолжила свой путь. Ноги сами вели к нужному дому. Она заворачивает за угол и видит знакомый шестнадцатиэтажный дом, в который она время от времени заходила в гости к подруге после школы. Серый, обшарпанный от старости, с вечно открытой подъездной дверью и запахом сырости в лифте. Всё это было отчасти ей родным. Сколько раз они сидели на подоконнике на восьмом этаже, болтали о глупостях и запивали киткат-мини чаем, купленными в ларьке, где продавалось всё, что душе угодно: от жвачки до конфет в виде сигарет, которые школьники часто покупали, представляя себя взрослыми, и делали вид, что курят по-настоящему и выпускают в воздух невидимые клубки дыма.
Она шла к Венди не от радости, а от отчаяния. В тщетной надежде, что болтовня о мультфильмах и одноклассниках, запах её дома, другой, не папин, смогут на пару часов заглушить вой тишины в её душе. Она цеплялась за эти простые детские планы, как за соломинку, пытаясь убедить себя, что лето всё еще может быть хоть чуточку таким, как прежде.
Почти дойдя до подъезда, она вновь достаёт телефон и отправляет маме короткое сообщение:
«Я у подъезда»
Сообщение со свистом улетает — зелёная галочка загорается мгновенно, и Элис выдыхает с облегчением. Она возвращается в диалог с Венди, чтобы написать, что уже поднимается, и замечает, что ранние сообщения висят серыми квадратиками с восклицательными знаками. Не доставлены. Элис нажимает на повторную отправку. Без толку. Связь словно издевается. Она заходит в приложение своего тарифа, и всё встало на свои места: мобильный интернет только что закончился.
— Самое главное, маме дошло, — бормочет она себе под нос, пряча телефон в карман. — А Венди я и так скажу, что пришла.
Только она хотела переступить через порог подъезда, как услышала шаги за спиной. Элис инстинктивно обернулась.
Перед ней стоял мужчина. Среднего роста, в тёмной ветровке, хотя на улице жарило не по-детски, с бледным лицом и тёмными очками, которые прятали его глаза, слишком пристально смотрящие на неё. Он не отводил взгляда, когда она встретилась с ним взглядом. И это было странно. Обычно люди отводят глаза или отворачиваются, когда их замечают. А этот незнакомец — нет.
— Девочка, — неожиданно окликнул он.
Он подошел чуть ближе, но Элис сразу отступила на шаг назад, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Что-то в его движениях казалось подозрительным. То, как он плавно сокращал дистанцию между ними. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя выпрямиться, придав лицу уверенное выражение. Она не хотела показывать свой страх, ведь такие люди чувствуют слабость и пользуются ею.
Элис на мгновение охолодела. Что-то внутри неё сжалось, она не могла объяснить, но чувствовала кожей. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Что-то было не так.
— Не подскажешь, здесь есть поблизости станция метро? Я не местный, пока что не ориентируюсь.
Но его голос, когда он заговорил, прозвучал почти вежливо, спокойно, даже с лёгкой ноткой извинения. Никакой угрозы или давления, как у обычного прохожего, который действительно потерялся и просто ищет дорогу. Незнакомец слегка улыбнулся одним краем губ, одной рукой он поправил на переносице очки, а другую засунул в карман ветровки. Элис обратила внимание на этот жест, потому что он выглядел нарочито расслабленным и театральным.
— Я... — начала она и вновь отступает назад, оглядываясь по сторонам.
Вокруг никого не было. Ни одной души на улице. А если забегать внутрь, то все квартиры на первом этаже точно закрыты на замок и вообще она не успеет забежать к кому-то. Лифт тоже мог не выручить, потому что он в любом случае стоит где-то на последних этажах. Ни единственного намёка, полной надежды на помощь, если что-то пойдёт не так, что надумала в мыслях Элис.
— Извини, если напугал, — добавил он, ещё больше смягчив голос, и чуть наклонил голову. — Тут совсем нет связи, навигатор тоже не работает. А у молодёжи с памятью обычно получше, чем у нас, взрослых.
В этот раз второй уголок губ дрогнул в улыбке, исказив наружу все свои тридцать два зуба, и выглядело это более жутко, чем прошлая ухмылка.
Элис сглотнула. Она почувствовала, как пот заструился по спине, а руки стали влажными. Она хотела закричать, позвать на помощь, но губы будто слиплись из-за пересушенного горла. Тело вовсе перестало её слушаться. Она смотрела на него, и, одна мысль, которая пронеслась в голове и Элис мигом поняла смысл, это фраза: «Беги».
Но нужно было что-то ответить незнакомцу. Вдруг он всё-таки и вправду потерянный турист, решивший попутешествовать по нескольким штатам в свободное время? Может она просто стала слишком подозрительной во всём после всего, что случилось в семье? После смерти мир вокруг начал казаться враждебным. Каждый незнакомый звук — угрозой, каждый взгляд — подвохом. Может быть, это просто её больная фантазия рисует опасность там, где её нет?
Она сглотнула, заставила себя разжать кулаки и постаралась придать голосу спокойное, вежливое выражение.
— Налево до светофора, — сказала она, стараясь говорить чётко и уверенно. — Потом через дорогу — и через два квартала будет станция. Там есть указатели.
Мужчина слегка приподнял бровь, и его улыбка стала чуть заметнее — уже не такой пустой, почти человеческой.
— Спасибо, — кивнул он.
Она лишь молча кивает головой, резко разворачивается и почти бегом влетает в подъезд, захлопывая за собой массивную металлическую дверь. Но не хватило миллисекунды до полного закрытия, как мужчина успевает просунуть ногу в оставшуюся щель и с лёгкостью поддевает дверь рукой в отличие от Элис, на давая ей захлопнуться до конца.
Элис дёргает ручку, пытаясь закрыть дверь сильнее, но он уже просунул плечо и с силой распахивает её. Она отступает назад, в темноту подъезда, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она хочет закричать, но из горла вырывается только тихий, сдавленный звук. Ноги моментально стали ватными и предательски не хотели удирать. Глаза моментально стали жечь — слёзы ручьём текли по её щекам. Он входит внутрь и смотрит на неё сверху вниз, спокойно, без улыбки, но с той же странной вежливой пустотой в лице.
— Ты меня боишься, Элис?
Она не отвечает. Не может. Горло сжалось так, что даже вздох даётся с трудом. Она смотрит на него, и в голове проносится:
— «Он знает моё имя. Он знает, как я выгляжу. Он ждал меня здесь». Это не случайность. Это не ошибка...».
— Я не хочу тебя пугать, — продолжает он, делая ещё один шаг вперёд. Его голос остаётся ровным, почти мягким, но от этого становится только хуже. — Честно. Но иногда нам приходится делать то, что мы не хотим.
Он протягивает руку к её лицу, и в его пальцах что-то блестит. Элис на пару секунд зажмуривается от напряжения в теле, но наконец-то она собирается духом и бежит по лестнице вверх. Незнакомец оказался быстрее, чем она смогла добежать до лифта. Он рукой хватает её за запястье, а другая метнулась к лицу. Элис тут же почувствовала резкий, сладковатый запах. Что-то химическое, перебивающее воздух. Она попыталась закричать, но звук застрял где-то в груди. Элис пытается шевельнуться, оттолкнуть его, сделать хоть что-то, но тело перестало слушаться.
— П-пожалуйста... Не надо... Прош-шу... Пожал... — тихо говорила Элис.
Мир поплыл, краски смешались, ноги перестали слушаться. Она видела краем глаза, как он подхватывает её падающее тело, и слышала, как сзади, где-то очень далеко, открывается дверь машины.
— Тихо-тихо, — шепчет он, и его голос звучит почти ласково. — Это не больно. Ты просто уснёшь.
Она чувствует, как его пальцы сначала касаются её виска, затем скользят по щеке и останавливаются на нижней губе, оттягивая её вниз большим пальцем. Мерзкое, чужое прикосновение, от которого хочется вырваться, но тело уже не слушается.
Она успевает подумать о том, что мама, наверное, почувствует что-то неладное и прибежит к ней на помощь, а Томас, только вернувшийся из универа, побежит за ней без всяких вопросов. Она хотела бы быть сейчас там, на кухне, с ними. Не важно, чем они будут заниматься. Снова молчать, скорбеть, смеяться, плакать — уже не имело никакого значения. Лишь бы быть рядом. Просто быть.
Но последнее, что она слышит перед темнотой, это голос, произносящий слова над ухом, которые окончательно разрушают её надежду на спасение:
— Не волнуйся, у нас полно времени, чтобы узнать друг друга получше.