Глава 46. Дэниел Гроув.
Две недели после Рождества — это странное время, когда праздник уже отступил, но обыденность еще не успела полностью вернуться. Эти дни пролетели как один длинный, сладкий сон.
Утро начиналось с запаха ароматного кофе и наивкуснейших, нежных, маминых блинчиков. Карен теперь каждое утро стояла у плиты и будто наверстывала упущенное за месяцы разлуки. Томас валялся на диване в пижаме до полудня, лениво комментируя утренние шоу, а Элис заваривала горький эспрессо и украдкой наблюдала за ними обоими. За тем, как мама ловко переворачивала блины на сковороде и тем, как брат, несмотря на свои двадцать четыре года, выглядел все тем же засранцем в пижаме с динозаврами.
Они пересматривали старые семейные видео, где Томас в роли «главного волхва» в школьном рождественском спектакле (с короной из фольги и плащом из занавески), и Элис в пять лет, распевающая «Jingle Bells» с полным ртом домашнего шоколадного печенья. Карен смеялась до слез, а потом вдруг замолкала, гладя их по головам, будто пытаясь запечатлеть этот момент навсегда. Она обняла их обоих и поцеловала каждого в макушку.
— Ну ма-а-ам! — протянул Томас как маленький ребенок с печеньем во рту.
Вечера же превращались в хаотичные настольные игры, которые постепенно переходили чуть ли не в игры на смерть. Томас же яростно спорил, когда проигрывал в «Монополию», а победу, в основном, одерживала Карен с гордо поднятым подбородком и постоянно говорила: «поняли, как нужно играть?». Элис иногда хитрила в «Уно», а мама, делая вид, что не замечает их жульничества, подливая всем какао с зефиром. После того, как Томас вновь проигрывал Элис, то на последнем незаконченном раунде он кинул карты на стол, с которыми так и сяк бы не выиграл, и сказал, что сдается.
Элис лежала на своей кровати, укутавшись в плед с оленями, который мама доставала только в декабре вплоть до середины января. Но теперь, по молчаливому согласию всех, так и не убрала обратно. На столе догорала свеча с запахом «сладких мандаринов», купленная по скидке сразу после праздников. В воздухе витало что-то неуловимо уютное, не та торжественная магия Сочельника, а тихое счастье обычного утра, когда не нужно никуда спешить ни в детский сад, ни в универ, ни на работу. Никуда. Просто лежишь, ничего не делаешь и наслаждаешься рождественскими выходными.
Томас вполз в её комнату, волоча за собой подушку, и плюхнулся на кровать рядом с ней. Элис всего лишь молча отодвинулась в сторону, давая брату место прилечь, посмотрела на него и вопросительно подняла бровь. Томас прочистил горло перед тем, как начать.
— Ты знаешь, что сегодня четырнадцатое января? — спросил он, уткнувшись лицом в подушку.
— М-м-м? — Элис лениво потянулась, не открывая глаз.
— Четырнадцатое. Января, — он перевернулся на спину. — Наши гирлянды до сих пор висят, мама до сих пор ставит на стол рождественские тарелки, а вчера я поймал себя на том, что напеваю «Last Christmas» под душем.
Элис приподнялась на локте:
— И?
— И это довольно очень странно, — парень закинул руки за голову.
— И почему же это «странно»?
— Обычно к этому времени ты уже срываешь все украшения ровно в полночь первого января, потому что «праздник окончен, хватит дурачиться».
Из кухни донесся звон посуды и голос Карен:
— Потому что в этом году у меня есть повод продлить праздник!
Элис встретилась взглядом с братом — и вдруг оба фыркнули.
— Значит, я «повод»? — она швырнула в него подушкой.
— Нет, ты — оправдание. — Томас ловко увернулся. — Мама просто ненавидит убирать украшения, а теперь на это у нее есть отмазка на ближайшие пару лет.
— Я все слышу! — донеслось из кухни, сопровождаемое стуком ножа по разделочной доске.
— Так вот... А в этом году что-то пошло не так, — призадумался Томас, и позже поворачивает голову к ней: — Неужели тебя так изменил Нью-Йорк?
— Нью-Йорк тут ни при чём, — улыбнулась Элис, наблюдая, как гирлянда, висящая на стене над письменным столом, в хаотичном порядке меняет цвет лампочек. — А может, я просто поняла, что не надо торопиться прощаться с праздником, если он всё ещё живёт здесь.
Она жестом обвела комнату: мишура, криво висящая на дверном проёме, и Тимми, мирно спящий в коробке из-под новогоднего подарка, иногда почесывая лапой за ухом.
— Или, может быть, я просто соскучилась по этому, — добавила она тише. — По тому, как ты орёшь «Last Christmas» не в такт. По маминым рождественским тарелкам в середине января. По этому нашему вечному бардаку.
Томас вопросительно вскинул бровь:
— Так что, теперь мы будем жить в вечном декабре? — начал он. — Потому что я, честно говоря, не уверен, что моя психика выдержит ежедневные дозы Wham!*.
— Нет, — рассмеялась Элис. — Просто... может, не стоит так яростно цепляться за календарь, если сердце хочет продлить праздник. Хотя бы ненадолго.
Она взяла подушку и швырнула в него.
— К тому же, ты же сам только что признался, что напеваешь рождественские песни. Так кто здесь изменился, а?
Томас поймал подушку и прижал к груди:
— Ладно, тронула.
Элис победоносно хмыкнула, устроилась поудобнее на кровати и, закинув руки за голову, продолжила наблюдать за гирляндой. Вдруг Томас наклонился к Элис, притворяясь, что поправляет подушку за её спиной, но его губы едва коснулись её уха, а голос стал тихим. Элис вспомнила — Томас делал это тогда, когда он хотел поделиться с ней секретом, он часто это делал, когда они оба были детьми.
Элис прекрасно знала, что брат ещё та ярая сплетница. Даже Венди его не переплюнет со своими сплетнями о сексуальных парнях и самовлюбленных стервах из её класса.
— Слушай, — начал он, чтобы сестра обратила на него внимание, — мама что-то задумала, — его пальцы стали нервно постукивать по одеялу.
— Ты это о чем? — хитро улыбнулась Элис и сменила позу, чтобы быть лицом к лицу. — Я слушаю, вся во внимании.
— Тот самый Дэниел Гроув... Помнишь, мама о нём давно говорила?
— Помню, — медленно ответила девушка, оторвавшись от цветных гирлянд, чтобы вспомнить ту беседу с мамой о неожиданном появлении бойфренда в её жизнь.
Он сделал паузу, скривившись, будто пробуя что-то кислое, затем поджал губы и громко выдохнул, похожее что-то на стон:
— Думаю, она хочет устроить вам «случайную» встречу. Скорее всего, она пригласит его на совместный ужин.
Элис замерла, чувствуя, как щёки начинают гореть. Она потянулась за чашкой чая, чтобы скрыть дрожь в руках.
— Ты серьёзно?! — прошептала в ответ, притворяясь, что чихает в платок.
Томас фальшиво засмеялся чему-то на экране, но его глаза были напряжёнными.
— Угу, — кивнул он. — Она даже спросила меня, какое твое любимое блюдо. Будто я не знаю, что она хочет его приготовить для него.
Он незаметно толкнул её плечом, и в этом жесте было столько старшего братского «я предупредил», что Элис чуть не рассмеялась.
— Я его видел, когда забирал маму с работы в прошлом месяце. Высокий, в стильных очках. Ведёт себя как... — он пытался подобрать нужное слово в голове, пока задумчиво мычал. — Знаешь такой тип людей, которые даже кофе пьют с видом учёного, изучающего молекулы.
Элис прыснула и прикрыла наступающий приступ смеха ладонью.
— И?
Томас скривился, вспоминая:
— Ну... Он нёс какие-то мамины бумаги до парковки. Говорил что-то про синергию командной работы и оптимизацию рабочих процессов.
Он передразнил его занудный голос, не с первого раза попав прямо в точку. Для этого дела ему пришлось несколько раз прокашляться и изобразить в точности голос некого Дэниела.
— Но самое смешное... — Томас ещё больше понизил голос, — Когда я случайно назвал его мистер Грей, он поправил меня так торжественно, будто это было оскорблением предков. «Простите, но я Гроув. Как деревья». Он так и сказал, как деревья! Я не шучу!
Элис фыркнула в ладони, а Томас тут же принял невинное выражение лица, когда Карен выглянула из кухни.
— О чем вы так бурно обсуждаете? — неожиданно вошла в комнату Карен, вытирая влажные руки о кухонное полотенце.
— Ничего такого! — бодро ответил Томас.
Элис скривила рот в точно такой же дурацкой ухмылке, как у Томаса, и они замерли в этой немой гримасничающей дуэли, пока Карен не остановила их ледяным взглядом. Она медленно перевела глаза с одного на другого, без тени улыбки коротко кивнула и вышла из комнаты, оставив за собой гробовую тишину.
Лишь когда её шаги утихли, Томас наклонился так близко, что его шёпот стал похож на шелест сухих листьев под ногами. Элис пришлось уткнуться ухом в его рот, чтобы не упустить ни одного слова.
— В общем, если он и правда придёт к нам на ужин, я специально для него включу запись лесных звуков. Ну, знаешь, для атмосферности.
И хотя Элис толкнула его локтем, она знала, что вечер с «мистером Деревья» теперь точно не окажется скучным. На этом ужине она будет ловить смешинку с серьёзного лица брата, иногда поджимающего губы, чтобы сдержать громкий смех, пока он будет беседовать с Дэниелом и изредка посматривать на его умное лицо.
— Но если он и правда окажется занудой, я случайно пролью на него вино, — добавил он уже громче, нарочито небрежно, пока Карен заходила в комнату с тарелкой печенья.
— Что прольёте? — снова спросила мама, подозрительно сузив глаза.
— Ничего! — Элис.
— Ничего! — Томас.
Брат невинно улыбнулся, развалившись на кровати, и стал напевать песню «Last Christmas». Карен вместе с Элис почти одновременно закинули ушли, чтобы не слышать этот ужас, и женщина, не выдержав ужасного пения сына, удалилась из комнаты. Томас резко замолк и снова наклонился к сестре:
— Не волнуйся, я буду рядом. Если что, дам сигнал.
И она знала, что его «сигнал» будет таким же дурацким, как в далеком детстве. Например, внезапный разговор про политику, часто обсуждаемую в новостях, или фальшивый приступ чихания, похожим на взрыв старого двигателя. Именно поэтому она вдруг перестала бояться совместного ужина и это заставило её внезапно расслабиться. Ведь если всё пойдёт не так, это будет не катастрофа, а просто ещё одна семейная история, которую будут рассказывать годами. Возможно, даже с улыбкой.
Элис прислонилась к косяку двери, наблюдая, как мама на кухне перебирает праздничные салфетки. Её пальцы нервно теребили уголок ткани с вышитым оленем, и в этом простом движении читалось столько надежды, что у Элис сжалось сердце. Она мысленно перебирала обрывочные первые впечатления Томаса о Дэниеле, и то, что она поняла, — это его слишком правильная речь, привычка поправлять очки и замудренные для неё советы насчет какой-то синергии.
Девушка громко вздохнула и поджала губы, скрестив руки на груди.
— Он тебе не понравится, да? — прошептал Томас, когда подошел сзади и упер плечо в косяк.
Элис всего лишь пожала плечами, не отводя взгляда от матери.
— Я даже не знаю его, Том. Но если он заставляет её снова выбирать платья вместо халата... Если она перестанет задерживаться взглядом на папином кресле...
Она замолчала, видя, как Карен поправляет волосы у виска — тот самый жест, который раньше появлялся только перед свиданиями с отцом. За спиной послышался громкий вздох Томаса, без сомнений соглашаясь с мыслями сестры.
— Мы не можем им запретить, — голос Элис стал тише, почти шёпотом, — потому что, если они захотят встречаться тайно, она будет врать и придумывать отговорки. А потом мы обнаружим, что стали теми, перед кем ей вынуждено скрывать свое счастье.
Томас хмыкнул, но в его глазах мелькнуло понимание.
— Значит, план такой? Вежливо улыбаемся, киваем, а если он окажется мудаком, я «случайно» пролью вино прямо на его безупречно белоснежные носки, которые он долго хранил в своем ящике для этого знаменательного дня?
Они стояли молча, наблюдая, как мама расставляет тарелки с непривычной тщательностью. Слишком старательно, слишком нервно впервые за долгие годы после смерти Джона.
Элис фыркнула, представив, как Дэниел в панике рассматривает свои испорченные носки. Эти два идеальных островка порядка, наверняка, в его безупречно скучной жизни. Но вскоре до неё доходит собственная мысль и идея Томаса, и она быстро оборачивается на брата с выпученными от ужаса глазами и отчеканивает громким шепотом:
— Господи, Том, только без жертв! Мама нас убьёт, если мы испортим её новый ковёр!
— Элис, дорогая, — он возвёл глаза к потолку с театральным пафосом, — иногда ради высшего блага приходится идти на жертвы. Особенно если эти жертвы носят носки с отделением для каждого пальца.
Они замолчали, услышав, как на кухне зазвонил таймер. Где-то там их мама готовила ужин для человека, который, возможно, однажды займёт пустующее место за столом. Но пока что это место было защищено. А защищено оно было мысленно Томасом и Элис.
— Ладно, — Томас сдался. — Но если он назовёт меня «сынок» или потрет по голове, я точно выйду в окно. Предупреждаю заранее.
Элис кивнула, глотая комок в горле.
Иногда любовь — это не поиск идеала для себя, а мужество отпустить другого в его собственное счастье. Даже если это счастье пахнет дезинфицирующим средством для офисных столов и выглядит как носки с сандалиями поверх. Даже если его единственная поэзия — это графики эффективности, а романтические признания звучат как презентация на ежеквартальном собрании акционеров.
Ведь в конечном счёте счастье тех, кого мы любим, — это не наша собственность. Это их территория, куда нас иногда приглашают в гости. И настоящая щедрость — войти туда без критики, даже если на пороге тебя встречают шкаф, рассортированный по алфавиту, и коллекция галстуков с сюжетами из Excel.
Где-то в глубине души Элис всё же надеялась, что Дэниел окажется не таким уж плохим. Хотя бы потому, что у мамы наконец-то появился повод достать то самое кольцо с гранатом, которое годами лежало без дела в шкатулке, и надеть то платье, которое точно так же провалялась годами на запыленной полке в шкафу.
***
Сегодняшняя погода в Чикаго очень радовала неожиданным январским теплым солнцем, еле пробивающимся сквозь густые, белые облака. Элис улучила момент, чтобы впервые за две недели выйти на долгожданную прогулку и пройтись по тем самым местам, в которых она часто бывала накануне школьных экзаменов, чтобы отвлечься от напряженной суеты. Год назад один и тот же маршрут прогулки её бы точно когда-нибудь свел с ума, но, прожив в Нью-Йорке несколько месяцев, её старые, заезженные улицы вдруг стали казаться драгоценными. То, что раньше сводило с ума от тоски, теперь стало для неё ностальгирующим наслаждением.
Все, как она любила: вставить наушники в уши, Она так соскучилась по этому — воткнуть наушники в уши, запустить недавно обновленный плейлист с новыми песнями, специально собранный для «одиноких путешествий», и полностью погрузиться в свой внутренний мир.
Её самое любимое место, в котором она всегда завершала свои прогулки, являлся Миллениум-парк. Это её тихая гавань, где можно было остаться наедине с собственными мыслями под аккомпанемент звуков города: шелест деревьев, покачивающимися под гулом ветра, звонок чирикающие птички, напевающие красивую мелодию, и редкие обрывки разговоров людей, проходящих мимо Элис, пока она смирно сидит на скамейке и безмолвно наблюдает за природой. В этой тишине её мысли, наконец, выстраивались в ряд, обретали ясность и покой. Это был не просто парк. Это была ее личная вселенная, место, где время текло медленнее, позволяя дышать полной грудью.
Просидев на ледяной скамейке почти полчаса, вдруг Элис резко съежилась от холода и стремительно встала, сразу подумав о надвигающимся цистите. Она зашла в ближайшую кофейню, где ее встретила джазовая музыка в тему Рождества, который уже прошел как пару недель назад, заказала горячий кофе и уселась за круглый деревянный столик с красивым видом на парк через панорамное окно.
Бумажный стаканчик горячего напитка мгновенно согрел Элис, тепло которого разлилось по всему ее телу. Теперь ей больше не страшен зимний холод в Чикаго, несмотря на яркое солнце в январе. И в этой эйфории от внезапного уюта её осенило: ведь есть же ещё одно место, куда она так и не сходила. Пункт, которого не было в сегодняшнем списке, сейчас оказался самым важным в её планах.
Путь от кофейни до цветочного магазина заняла около десяти минут. Войдя внутрь, перед ней предстала вся роскошь свежих, благоухающих цветов. Внутри воздух был густой и сладкий, напоённый пьянящим коктейлем из ароматов. Роскошные пионы, тяжёлые и бархатные, соседствовали с нежными облаками гортензий. Изумрудная зелень эвкалипта оттеняла ослепительную белизну лилий, а яркие всполохи тюльпанов и ранункулюсов выглядели как капли свежей акварели на холсте. Это был не просто магазин, а настоящий сад, собранный под одной крышей. Порой Элис поражалась, как природа способна создавать столь совершенные творения, как эти цветы?
За прилавком стояла женщина лет под пятьдесят в бежевом фартуке, на груди которого была вышита эмблема магазина. Черты её лица проступили в памяти Элис не сразу, но спустя мгновение она с уверенностью опознала в ней ту самую продавщицу. Именно эта женщина год назад подавала ей две розы, а затем застыла в недоумении от неожиданной реплики Элис.
— Добрый день! — поприветствовала с вежливой улыбкой женщина. — Чем могу помочь?
Её взгляд был тёплым и участливым, без тени воспоминаний. Элис на мгновение заколебалась, не решаясь нарушить это спокойное неведение.
— Мне, пожалуйста, три розы, — наконец выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Женщина кивнула и повернулась к стойке с цветами. Та самая стойка, откуда в прошлый раз она взяла цветы. Ловкими, привычными движениями продавец начала выбирать самые свежие бутоны.
— Одну белую и две алые, как в прошлый раз? — вдруг спросила она, обернувшись.
Её глаза встретились с глазами Элис, и в них мелькнуло что-то знакомое — не боль, а тихое, щемящее понимание. И тут Элис осознала. Она не забыла. Она просто сделала вид, чтобы не пугать её, не бередить старую рану с самого начала. Этот простой, будничный вопрос был актом деликатности, молчаливым признанием: «Я помню тебя и твою боль. Но мы можем сделать вид, что это просто заказ, если тебе так будет легче».
Воздух наполнился невысказанным сочувствием. Год назад её реплика — «Это для папы. Он обожал белые розы» — повисла неловким, горьким пятном в воздухе, слишком личным и тяжелым для мимолетной встречи покупателя и продавца. Теперь же эта женщина своим тихим вопросом давала ей понять, что та боль была замечена, признана и... сохранена.
— Да, — прошептала Элис, и в горле встал ком. — Именно так. Спасибо, что помните.
— Они были прекрасны, те цветы, — так же тихо, почти конфиденциально, сказала женщина, заворачивая стебли в мягкую бумагу. — Я подобрала самые свежие. Уверена, он их оценит.
Она не сказала «для вашего папы». Она не произнесла вслух ничего лишнего, но в этих простых словах было столько безмолвной поддержки и человеческого тепла, что Элис почувствовала, как одиночество, с которым она шла сюда, понемногу отступает, сменяясь странным чувством связи с этим незнакомым, но такой чуткой женщиной. В этот раз её визит в цветочный был не просто покупкой. Это было маленькое, молчаливое поминовение, разделенное с тем, кто оказался способен понять язык тихой скорби.
Элис заплатила за три веточки роз и взяла из рук продавщицы аккуратный свёрток. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и в этом мимолётном прикосновении было больше утешения, чем в десятках формальных соболезнований.
— Спасибо вам, — снова сказала Элис, и на этот раз слова не застряли в горле, а прозвучали ясно и почти светло.
Женщина на прощание нежно улыбнулась и вернулась обратно к своей работе.
Дверь магазина с тихим звоном закрылась за её спиной, отсекая напоённую ароматами атмосферу и оставляя её один на один с пронизывающим чикагским ветром. Но на этот раз холод казался не таким уж беспощадным. Она прижала к груди цветы, ощущая сквозь бумагу их прохладу и упругость стеблей, и добралась до остановки.
***
Кладбище встретило Элис безмолвным, застывшим покоем. Воздух здесь был иным, будто густым, прозрачным и звеняще тихим, словно вымороженным временем. Даже звук её шагов по заснеженной гравийной дорожке казался святотатственно громким, грубым вторжением в хрустальную хрупкость этого мира.
Она шла знакомой тропой, её ноги сами помнили каждый поворот, каждый корявый корень старого клёна, выступающий из-под снежного одеяла. Снег хрустел настороженно под подошвами, а дыхание превращалось в лёгкий, быстро тающий пар, уплывающий в серое, низкое небо.
Наконец она остановилась. Плита из тёмного гранита, гладкая и холодная, даже под снегом узнаваемая на ощупь. Тишина здесь была абсолютной, давящей, но не враждебной. Это была тишина ожидания.
Элис замерла на несколько секунд, словно давая миру вокруг привыкнуть к её присутствию. Потом, движениями почти ритуальными, медленными и точными, она расчистила снег с небольшого участка перед плитой голыми пальцами. Холод обжёг кожу, но это был знакомый, почти приятная боль. Снег слегка отступил, обнажив несколько букв на плите, но Элис и так помнила каждую выгравированные здесь строки:
«Джон Рутиер
Любящий отец и муж.
Его руки спасали жизни»
Она развернула бумагу и положила три розы на освобождённый камень. Две алые и и одна белая на холодном тёмном граните — яркие капли жизни посреди безмолвного белого поля.
Она не плакала. Слёзы здесь казались бы слишком шумными, слишком суетливыми. Вместо этого она просто опустилась на колени, не чувствуя холода сквозь толстую ткань пальто, и положила ладонь на гранит. Шершавая, вечно холодная поверхность под рукой. Такой контраст с нежными, уязвимыми лепестками роз.
— Привет, пап, — прошептала она, и слова повисли в морозном воздухе, не находя ответа и не требуя его. — Прости, что так долго не была. Мама, наверное, уже рассказала тебе, что я уехала в Нью-Йорк.
Она глубоко вдыхает, и слова вырываются наружу единым потоком, как будто она боится, что не хватит смелости сказать это:
— Я учусь в полицейской академии. NYPD, — Элис выдыхает последнее слово, и на глаза наворачиваются предательские слезы. — Я знаю, ты бы, наверное, схватился за голову и сказал, что я глупая девочка. Но... я должна была это сделать, после тебя. Я не могла просто сидеть сложа руки.
Она ждёт удара молнии после сказанного, упрёка из тишины. Элис представила, как папа мечтал увидеть дочь в белоснежном халате, в операционной, с бейджиком «Элис Рутиер. Врач-хирург», а не в пуленепробиваемом жилете с опасным оружием на поясе.
— Они убили тебя. Они взяли твои руки, твой талант, твою жизнь... и закон просто... закрыл на это глаза. Мама пыталась забыть, Томас был слишком мал... а я не смогла. Я не могу спасать жизни, как ты. Но я могу найти того, кто отнял твою. Это единственный способ, который я знаю.
Девушка засунула руки в карманы пальто и помолчала несколько минут, чтобы устранить ком в горле. Вскоре она продолжила, опустив глаза вниз. Потому что ей было по-настоящему стыдно за себя.
— Я роюсь в полицейских архивах. Ищу твоё дело. Я нарушаю кучу правил. Ты бы точно меня отругал за всё это, но я не могу остановиться, — тяжелый вздох. — Я не стала тем, кем ты мечтал меня видеть. Я стала тем, чтобы найти правду, — её лицо исказилось гримасой боли. — Прости меня, пожалуйста.
Она вновь замолкает, но уже на долгое время. Её тишину нарушают только порывы ветра и снежинки, плавно оседающие на горы снега. Теперь её лицо выглядело совсем неподвижно, только слёзы продолжали беззвучно скатываться по её лицу.
— Я сделаю всё, чтобы ты мог гордиться мной. Хотя бы этим.
Она поднимается, ещё раз смотрит на его имя и надпись ниже, разворачивается и уходит, оставляя Джона одного с её тяжёлой, неуместной правдой, которая ложится на его память тёмным пятном. Её выбор — это не продолжение его пути, а его полное отрицание, и в этом заключается вся глубина её боли и преданности.
Элис представила его разочарование. Добрые, усталые глаза Джона, которые смотрели на мир сквозь линзы микроскопов и окуляры хирургических ламп, а не через прорезь прицела. Он видел в людях болезни, которые нужно исцелить и поставит на ноги заново, а не преступников, которых нужно поймать. А она теперь училась сжимать кулак для удара, а не для того, чтобы уверенно держать скальпель.
Ей вдруг физически стало плохо. Она остановилась, оперлась ладонью о холодную поверхность чужого надгробия, пытаясь перевести дыхание. В горле встал ком. Она предала его. Всё, чему он учил её, это ценить жизнь, быть милосердной.
Слёзы снова выступили на глаза, на этот раз жгучие. Не на убийцу, не на несправедливую систему, а на саму себя. За эту слабость. За эту нужду мстить.
Она выпрямилась, с силой вытерла лицо рукавом, оставив на коже красную полосу. Жалость к себе была роскошью, которую она не могла себе позволить. Её путь был выбран, и он был грязным, жестоким и абсолютно неправильным с точки зрения того человека, чьё имя было высечено на камне позади неё.
Но это был ее путь.
Она больше не была Элис Рутиер, многообещающей дочерью блестящего хирурга. Теперь она Элис Рутиер — курсант полиции, охотница за тенью, которая оставила светлую память об отце позади, где-то в пыльном архиве, и теперь шла вперёд с единственной целью — найти и уничтожить сукина сына, что забрал его.
Она толкнула калитку кладбища, и тот скрип, что показался ей минуту назад криком боли, теперь прозвучал как щелчок взведённого курка пистолета, нацеленного на убийцу. Дверь за хрупкой спиной в её прошлое захлопнулась, а впереди неё была только дорога, вымощенная гневом и клятвами.
***
Дом встретил девушку неестественной, натянутой чистотой и запахом свежей выпечки. Он казался ей не уютным, как это бывает обычно, а показным, будто парадным. Элис с возмутимся лицом молча сняла пальто с плеч и повешала его в шкаф.
— Элис? Это ты? — из гостиной донёсся голос матери.
Он прозвучал довольно бодро, с ноткой искусственности. Карен вскоре появилась в дверном проёме. На глаза Элис сразу попался необычный домашний вид матери — её лучший вязаный кардиган, который она надевала очень редко, а именно по особым случаям, и немного тронутое косметикой лицо. Элис задумчиво хмыкнула, что именно могло сподвигнуть маму на подобное.
— Я уже начала волноваться. Где ты пропадала? — спросила она, и её взгляд скользнул по дочери, отмечая заплаканные глаза и бледность кожи.
Элис что-то пробормотала про свою прогулку с музыкой в наушниках и попыталась проскользнуть в свою комнату, чтобы смыть с лица следы горя и пыль с могилы, но вдруг Карен сделала шаг вперёд и заблокировала ей путь. На её лице появилась та самая сладкая, деланная улыбка.
— Слушай, Элис... — начала она, и её глаза забегали. — К нам на ужин скоро придёт... гость. Дэниел Гроув, мой коллега по работе. Он давно хотел с тобой познакомиться.
Её слова прозвучали так быстро, будто Карен участвовало в конкурсе по скороговоркам. Она словно боялась, что слова разбегутся, как тараканы от света, если дать им хоть на секунду замедлиться. Элис застыла перед ней. В мозгу, онемевшем от кладбищенского холода, эти обрывочные фразы отскакивали, как горох от стенки.
После минут, проведённых у могилы отца, где каждая мысль была оголена и положена на алтарь памяти, её сознание отказалось принимать что-либо новое. Оно было переполнено, как чаша, из которой уже давно плещется через край. Ей физически требовалась тишина и покой, а не этот внезапный вихрь, состоящего из «Дэниела», «ужина» и «скоро».
— Прямо сейчас? — голос Элис прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды.
Карен слишком бодро кивнула:
— Он сам предложил! Говорит, что давно хотел... в неформальной обстановке...
Она умолкла, поймав дочкин взгляд. В глазах матери девушка разглядела настоящую мольбу, которая только и просила сыграть, сделать вид, помочь маме пережить этот вечер.
Элис медленно выдохнула. Где-то в груди что-то болезненно сжалось. То ли жалость, то ли усталость или любовь. Она кивнула, чувствуя, как маска естественности нарастает на её лице. Холодная и гладкая, как фарфор.
— Хорошо, мама, — Элис делает шаг вперёд и поправляет тот самый выбившийся завиток из высокого хвоста. — Тогда, я пойду переоденусь.
— Да... да, переоденься, — серые глаза Карен блеснули.
И в этом молчаливом соглашении было больше любви, чем во всем мире. Потому что иногда любовь — это не радостные встречи, а это стоять плечом к плечу перед лицом нелепого ужина с чужим человеком. Потому что так надо. Ради того, кто не может больше оставаться наедине с тишиной.
Переодевшись в более уместную одежду — чёрные брюки и белый свитер, — для «знаменательного» ужина с бойфрендом мамы, Элис опустилась за туалетный столик. Её пальцы распустили конский высокий хвост, который ранее был изуродован благодаря пушистым снежинкам на улице и превратили его в гнездо для птиц.
Она взяла расческу и провела ею по волосам, наблюдая в зеркале, как появляется знакомое отражение. Чуть уставшее, но собранное. Лицо, которое папа когда-то называл «серьезным личиком взрослой девочки».
Отложив расческу на место, Элис посмотрела на свое отражение. Лицо украшала маска спокойствия, а волосы, собранные, в хвост— идеальны. Оставалась только заставить сердце биться ровнее и в спокойном ритме.
Волнение начиналось где-то в глубине желудка холодным комом, поднималось к горлу колючими мурашками и оседало на кончиках пальцев легкой дрожью, которую она прятала, сжимая руки в замок. Глаза вновь метнули к зеркалу — внешне она выглядит спокойствие, нейтральное выражение лицо, но внутри ли бушевал метроном, под каждый стук вываливая множество вопросов.
«Он мне понравится?»
«А мама счастлива с ним?»
«А если нет?»
«А если да?»
Ей хотелось сбежать на кухню, не чтобы уже скорее покончить ужин с неожиданно врывающимся в её жизнь Дэниелом, а чтобы мыть посуду, совсем ни о чем не думая. Или сбежать на улицу под предлогом того, что ей нужно срочно отдать тушь для ресниц, которую она совсем давно одолжила у Венди. Ведь подруга ну никак не может жить без этой вещицы, как тушь.
Любое дело, лишь бы не сидеть за столом и не чувствовать предательницей себя, папы и их прошлого.
Самые страшные вопросы продолжали крутиться в голове, только на повторе:
«А если он хороший?»
«А если мама начнет смотреть на него так же, как раньше смотрела на папу?»
«Смогу ли я это выдержать?»
Она боялась не скандала. Она бралась тихого согласия и идеального вечера, что Дэниел окажется умным и добрым мужчиной. Что он даже запомнит, как она пьет кофе без сахара.
Что он впишется в их семью и тогда призраку папы придется отступить еще на шаг от них всех.
Тихий стук в дверь прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Дверь со скрипом приоткрылась, и в проёме возник Томас. На нём были тёмные брюки и однотонная серая водолазка — непривычно строгий наряд для брата, который на днях выносил мусор в пижаме с динозаврами.
— Принцесса на горошине готова к выходу в свет? — прошептал он, заглядывая в комнату с преувеличенной осторожностью. — Мама улыбается так, будто у неё лицо вот-вот треснет.
Элис не сдержала лёгкой улыбки. Томас выглядел таким же неуютным в своей «приличной» одежде, как пингвин на пляже. Его волосы, обычно торчащие в разные стороны, были неестественно приглажены, что делало его похожим на подростка, которого нарядили для школьной фотографии.
— Ты же не надел носки с сандалиями? — спросила она, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица.
— Хуже, — мрачно бросил Томас. — Мама выдала мне какие-то «гостевые» носки. Они пахнут нафталином и тоской, и я начинаю чувствовать, как мои ноги медленно умирают от скуки.
— Ладно, солдат, — Элис поправила ему воротник, — веди на поле боя. Только пообещай, что ты не будешь включать за ужином запись лесных звуков.
Томас сделал под козырёк и приоткрыл дверь шире, пропуская её вперёд. В его позе читалась та же готовность к защите, что и в детстве, когда он отгонял от неё уличных пчёл. И почему-то именно это заставило Элис сделать первый шаг навстречу неизбежному ужину, а не мамина натянутая улыбка.
Кухня выглядело неестественно чистой, что все столешницы и окна блестели до бликов. На столе стояли все те же праздничные салфетки с узорами, что и перед Рождеством. Томас, уже почти оправившийся, но ещё бледный, с интересом рассматривает блюда на столе, начиная от индейки в сливочном соусе и заканчивая овощными салатами, заправленными нерафинированный маслом. Элис сидит напротив брата, слегка отстранённая, играя с бахромой салфетки. Она чувствует себя чуждой на этом празднике жизни, который устроила её мать. В воздухе витает не только запах запечённой индейки из духовки, но и сама тревога.
Из прихожей доносится сдавленный возглас Карен, звук открывающейся двери, приглущённые радостные восклицания. Элис невольно поднимает голову и слышит низкий, бархатный мужской голос, который что-то говорит Карен, и её материнский, слишком звонкий смех в ответ. Томас перестаёт разглядывать еду и прищурился на Элис, тоже прислушиваясь.
— Кажется, он пришёл, — говорит он, с любопытством глядя в сторону выхода.
Элис ничего не отвечает, только по её спине пробежал непонятный холодок.
Этот голос... в нём есть что-то знакомое. Какая-то смутная, глубокая нота, которая заставляет волосы на руках и голове встать дыбом, но она не может его опознать. Память упрямо молчит, выдавая за это лишь чувство беспокойства.
Сначала в кухню вплывает Карен, сияющая, с огромным букетом роз в руках. За ней — мужская фигура.
— Дети, знакомьтесь! Это тот самый Дэниел Гроув, о котором я вам рассказывала! — объявляет мать, рукой представляя гостя детям, и её голос дрожит от счастливого волнения.
Мужчина входит в кухню. Высокий, хорошо одетый, с уложенными каштановыми волосами набок, словно он и вправду казался сумасшедшим вечным, и спокойной улыбкой. Как она и ожидала, гость был одет в рубашку зелёного оттенка и хорошо выглаженные по швам серые брюки. Его доброе, открытое лицо человека, прятавшееся за прямоугольными очками, который привык нравиться.
Но в этот момент мир для Элис останавливается.
Неловкий смех матери, низкий голос брата, шум за окном — стираются в монотонный гул в ушах. Свет меркнет, и тоннель зрения сужается только до него. До его лица.
Это не было мгновенным осознанием. Это было медленным, ледяным ужасом, который поднимался из самых глубин её памяти, из того далекого ящика с замком, куда она всё запихнула и постаралась забыть об этом навсегда.
Сначала она просто смотрела на его улыбку. Такую обаятельную, такую безопасную. А потом... потом её взгляд упал на его глаза. И что-то щёлкнуло.
Глаза. Они были того же цвета. Той же формы. И в их глубине, за маской учтивости и добродушия, плавала та самая, знакомая до тошноты, тень хищного интереса.
Её дыхание перехватило. Сердце не заколотилось, а наоборот, будто замерло, превратившись в ком льда в груди. Кровь отхлынула от лица так быстро, что у неё потемнело в глазах и её тело стало потихоньку терять равновесие.
Дэниел тем временем подошёл к столу, его движения были плавными и уверенными.
— Наконец-то я могу познакомиться с легендарными детьми Джона лично, — сказал он.
И его голос, теперь такой близкий, обжёг её, как раскалённое железо. Этот тембр... Он звучал в её кошмарах несколько дет подряд беспрерывно.
Он обменялся парой фраз с Томасом, тот что-то улыбнулся в ответ, и они оба пожали друг другу руки. Потом его взгляд медленно переключился на Элис, и он улыбнулся ей особенной и сфокусированной на ней улыбкой.
— А это, должно быть, Элис, — протянул он без тени мрака в голосе.
Фраза была обращена ко всем, но небольшое ударение на её имени, и микроскопическая пауза после него превращали банальное приветствие в личное обращение, в намёк, понятный лишь им двоим.
— Твоя мама так много мне о тебе рассказывала.
В этот миг иллюзия рассыпалась в прах. Маска сорвалась. Перед ней сидел не «другой семьи». Перед ней сидел он. Тот самый мужчина, чьё дыхание пахло сигаретами и чьи руки оставили синяки на её бёдрах. Тот, кто шептал ей ужасные слова про её семью на ухо, пока она плакала и пыталась что-то выкрикнуть.
Она не дышала. Она не могла пошевелиться. Она просто сидела, вцепившись пальцами в края стула так, что костяшки на руках побелели. Внутри у неё всё кричало, рвалось наружу, но снаружи она была просто бледной, застывшей статуей с огромными, полными чистого, немого ужаса глазами.
Он видел это. Он заметил её узнавание. И его улыбка стала ещё шире, обнажая весь ряд зубов. Это была улыбка человека, который знает, что держит всю власть в своих руках и сейчас наслаждается моментом.
Её мир, её чувство безопасности, её дом — всё это было разрушено в один миг одним-единственным взглядом. Охотник вошёл в её логово, сел за её стол и улыбался её матери. Чудовищный парадокс того, что никто, абсолютно никто вокруг не видел его клыков и не чувствовал запаха крови, который, казалось, теперь витал в воздухе. Мама подливала ему чай, сияя от счастья, видя в нём старого друга, а не похитителя невинности её дочери. Томас увлечённо рассказывал что-то, видя лишь успешного, интересного мужчину. Они все видели милого, ухоженного человека. И только она одна, застывшая в ледяном параличе, видела монстра. Она была одна в переполненной комнате, заложницей в собственном доме, и её крик застревал в горле, бесшумный и бесполезный. И никто, кроме неё, не видел в нём монстра.
Wham!* — британский поп-дуэт, который пользовался успехом в середине 1980-х годов. Популярная их песня «Last Christmas».