Глава 45. Обещаю.
Самолет коснулся взлетно-посадочной полосы аэропорта О'Хара с мягким толчком, и Элис непроизвольно сжала подлокотники, но песня Ланы Дель Рей «Diet Mountain Dew», играющая в наушниках, её сразу успокоила. Рейс задержали на два с половиной часа, и за это время она успела переслушать весь альбом «Born to Die» дважды, выпить фруктовый сок и дочитать роман Джека Лондона «Мартин Иден», который взяла в дорогу просто так, не ожидая, что он захватит её настолько, что даже и не заметила, как оказалась в знакомом месте.
— Дамы и господа, добро пожаловать в Чикаго...
За окном мелькнули огни рулежных дорожек в кромешной тьме, окрашенные в янтарный оттенок снежным вихрем, кружащим над асфальтом. Чикаго встретил её плотным и обволакивающим холодом, а не таким, каким он был в Нью-Йорке — резким и больно кусачим. Элис провела ладонью по стеклу, следя, как снежинки пролетают мимо иллюминатора под порывами ветра. Она была дома почти четыре месяц назад, чему Элис сильно удивилась, и каждый штрих, хоть и редкого, но знакомого пейзажа заставлял сердце биться чаще.
Пока самолет медленно катился к нужному месту, Элис уже различала в темноте силуэты зданий, выхваченные прожекторами. Там, за границей взлетного поля, находится город, в котором она выросла, с его бесконечными эстакадами, запахом наивкуснейших круассанов из пекарней и той самой кофейней на углу школы, где она впервые попробовала кофе.
Через час она увидит маму — та, конечно, будет ждать у выхода в зале прилёта, нервно теребя прядь тёмных волос, как всегда, когда волнуется. А Томас будет стоять чуть поодаль, засунув руки в карманы, с тем же слегка насмешливым прищуром, который не меняется с подросткового возраста. Но Элис знает, что он приехал сразу, не откладывая, хотя мог сослаться на позднюю работу или просто не прийти.
Но пока стюардесса объявила о прибытии, пассажиры зашевелились, доставая телефоны и сумки с полок. Элис сделала глубокий вдох, вынула наушники, и голос Ланы Дель Рей растворился в гуле двигателей и пассажиров. Элис достала телефон, как экран тут же вспыхнул сообщениями, поймав наконец-то мобильную сеть.
Мама: «Мы у выхода в зале прилета»
Мама: «Томас уже пятый раз спрашивает, не забыла ли ты ему подарок»
Томас: «Если это опять носки, то я объявляю бойкот»
Она усмехнулась, представляя, как брат в своем фирменном стиле изображает возмущение, но на самом деле уже рад ее возвращению и ему не терпится рассказать сестре все новости, накопившееся с начала сентября.
Теплый зал прилета встретил ее шумом голосов и предрождественской суетой. Не пробыв на улице и одной минуты, Элис успела замерзнуть в шерстяном пальто и шарфе, как только она вышла из самолета. Где-то в зале плакал ребенок, который отчаянно говорил родителям, что он устал от двухчасового перелета, в дальнем углу группа студентов из других городов громко обсуждала свои планы на новогодние каникулы, добавляя к своим словам жестикуляцию рук, чтобы прибавить своему рассказу большей эмоциональности, а из динамиков лилась «Jingle Bells» в джазовой аранжировке, под которую некоторые люди пританцовывали в такт музыке и фотографировались семьями на фоне большой рождественской ели, украшенной большими яркими игрушками.
Элис внимательным взглядом пыталась найти знакомые силуэты сквозь толпу людей, но все никак не получалось из-за своего маленького роста. Её пальцы слегка дрожали, когда она поправляла ремень сумки на плече. Но вдруг за её спиной она услышала родной смех, выделившейся из шумных разговоров и песни, звучащей из динамиков. Девушка резко оборачивается, чтобы не упустить этот любимый звук, и сразу видит их.
Карен стояла у самого края ограждения, приподнявшись на цыпочках, ведь её рост был на пару ниже сантиметров роста Элис. Она одета в любимый пуховик нежно-зеленого цвета, который приобрела ещё прошлой весной и, наконец-то, Карен дождалась зимы, чтобы выгулять свою новую вещицу. Мама, как и думала Элис, нервно перебирали пряди коротких волос, выискивая в каждом прохожем свою дочь. Но как только её глаза остановились на Элис, то замерла на мгновение, словно не веря, что это правда, а потом её лицо осветилось и расплылось в широкой улыбке, и она резко подняла руку вверх и помахала ладонью так, будто боялась, что собственная дочь её не узнает.
А рядом с матерью стоял Томас в черной куртке. Он был единственным в их семье, кого природа одарила высоким ростом, поэтому он без проблем мог пересчитать все макушки людей в аэропорту. Его лицо выглядело крайне равнодушным даже тогда, когда он заметил в толпе Элис, но вскоре его сдали глаза, выдающие нетерпение, и насмешливая ухмылка, с едва сдерживаемой улыбкой, которая выдавала больше, чем теплые слова. Томас остался все таким же высоким и широкоплечим, но теперь в его взгляде Элис прочитала какую-то новую, взрослую уверенность, которую ранее она не замечала.
— Элис! Мое солнышко! Ну неужели ты дома! — голос Карен прорвался сквозь шум толпы, чуть хрипловатый от волнения, и она бросилась вперед, обнимая дочь так крепко, что Элис на мгновение потеряла дыхание. — Я начала думать, что твой самолет решил задержаться навсегда.
— Привет, мам, — прошептала Элис и зарылась лицом в ее шарф, пахнущий домом и ванильными духами.
Женщина на миг отстранилась, чтобы рассмотреть дочь вблизи, и аккуратно взяла её лицо в руки. Элис успела рассмотреть в уголках её глаз слёзы, прежде чем Карен снова принялась обнимать.
— Господи, ты похудела... — прошептала она. — Ну ничего, я тебя откормлю за эти каникулы. Я приготовила твой любимый ореховый пирог. А руки то какие холодные! Элис, да ты вся замерзла! Где твои перчатки?
Девушка ничего не ответила, лишь только тепло посмеялась, и обняла маму ещё крепче, будто боялась, что все это происходило во сне, похожим на настоящую реальность. Но когда Карен отстраняется и целует дочь в лоб, то все мысли о реальном сне рассеиваются.
Томас терпеливо ждал своей очереди, когда Карен и Элис поплачутся друг другу в плечо, но когда мама наконец выпускает её из своих крепких объятий, то Томас не сдерживается и резко дергает Элис за рукав:
— Уже думал, тебя в Нью-Йорке съели крысы, раз ты так задержалась, — проворчал он, делая максимально лицо серьёзным и немного злым. Но Элис прекрасно знала своего брата и она понимала, что в его голосе не было ни капли раздражения.
— Привет, Том, я тоже рада тебя видеть, — улыбнулась она ему одним краем губ.
— Ну что, где мой подарок?
Элис закатывает глаза и фыркает, а когда делает шаг к нему, то не успевает сказать пару язвительных фраз в его сторону, как вдруг Томас хватает ее в охапку, поднимает и кружит вокруг своей оси, заставляя ее вскрикнуть от неожиданности прямо как в детстве. Хотя для этого трюка теперь ей пришлось подпрыгнуть, чтобы помочь брать не сорвать спину.
— Том, осторожно! — засмеялась она, хватая его за плечи на случай, если Томас её не выдержит.
— Тихо, коротышка, а то уроню, — огрызнулся он, аккуратно выпуская Элис из объятий . но в его глазах светилось радостное облегчение.
— Вы оба — невыносимы, — вздохнула она с улыбкой, качая головой, но тут же потянулась поправить воротник пальто Элис. — Поехали домой, а то пирог, наверное, уже остыл.
— Пирог?! — округлила глаза Элис и неожиданно вскрикнула так, что некоторые прохожие люди оглянулись на неё, как на сумасшедшую. Она на миг прикрыла рот рукой, делая вид, что это сделала на она. Перед тем, как заговорить, Элис прочистила горло и нагнулась к маминому уху: — Это ореховый пирог? Мой любимый?
Карен с невозмутимым лицом медленно повернулась в стороны дочери, а затем медленно натянула улыбку.
— Да, ореховый. Твой любимый.
Элис вновь вскрикнула, но на этот раз ей стало по барабану на громкость своего восторженного писка.
— Ура! Тогда давайте уже скорее поедем домой!
Мама с братом молча соглашаются и, когда Карен энергично берет Элис под локоть и ведёт к выходу, Томас выхватывает у сестры чемодан:
— Давай мне, а то опять что-нибудь уронишь, — буркнул он с поддельной недовольной интонацией, но Элис только в радость передала ручку багажа в его большую ладонь и улыбнулась так широко, что на щеках показались редкие ямочки. Она знала, что это его обычный способ сказать «я по тебе очень сильно скучал». Уж слишком она хорошо знала Томаса.
Когда они вышли на заснеженную парковку, Элис невольно задержала дыхание. Зима в Чикаго встретила их по-настоящему: снег хрустел под ногами, а воздух был настолько морозным, что на ресницах тут же появились крошечные кристаллики льда. Девушка невольно поежилась от холода, пока Томас в это время загружал чемодан в багажник автомобиля.
— Боже, я и забыла, как здесь холодно! — прошептала Элис, кутаясь в тонкое пальто, которое явно не было рассчитано на чикагские морозы.
— А ты что хотела? Это же декабрь, — фыркнул Томас, хлопая багажником и потирая руки. — Хотя в Нью-Йорке, наверное, теплее, да?
— Нет, — покачала головой Элис, — там ветер. Аж до костей пробирает.
Карен, закутанная в пуховик до самых глаз, бросила на неё сочувствующий взгляд.
— Я же говорила, что в декабре тут не до шуток. Надо было взять что-то потеплее.
— Ладно, садимся скорее в машину, а то я уже чувствую, как у меня уши отваливаются.
Они быстрыми шажками добежали до дверей уже заранее прогретого автомобиля, оставляя за собой цепочку следов на свежевыпавшем снегу. Элис украдкой взглянула на небо и заметила, как тяжёлые свинцовые тучи сулили новый снегопад, и, перед тем, как сесть на заднее сиденье, Карен, уже сидевшая за рулем, бросила ей:
— Садись на переднее, а то Томас опять будет всю дорогу рассказывать про свою работу и его возлюбленного Мёрфи.
— Эй! — возмутился он и нагнулся в салон машины, но вскоре молча поменялся с сестрой местами и Элис со смешком прыгает на переднее сиденье.
Запах в машине был таким знакомым, а именно тот самый ароматизатор с запахом корицы, который мама часто покупала в определенном магазинчике,и немного отдавало бензином, будто машину заправили около получаса назад.
Когда они выехали на шоссе, город за окном вспыхнул тысячами огней. Витрины магазинов сияли праздничными украшениями, на площадях стояли огромные елки, а по улицам сновали люди с пакетами подарков.
— Как там твой Мартин Иден? — неожиданно спросил Томас с заднего сиденья.
Элис удивилась вопросу. Она вовсе забыла, что недавно упоминала в общей беседе об этой книге.
— Ты же ненавидел классику в школе, — повернулась она к брату.
— Да, но ты же любила. Поэтому я прочел пару книг, которые ты оставила дома.
Это было настолько неожиданно, что Элис на секунду потеряла дар речи.
— Оу, — прошептала она. — Оу. Ты... Ты читал книги, которые я люблю?
Томас пожал плечами, делая вид, что это неважно, но в уголках его глаз читались небольшая неловкость и смущение.
— Ну, знаешь... Чтобы было нам о чем поговорить, когда ты приедешь.
Карен тихо рассмеялась за рулем.
— Он стал совсем взрослым, — она кидает взгляд на зеркало заднего вида, где отражалось лицо Томаса, и кивает в его сторону: — твой брат. Хотя до сих пор не умеет гладить рубашки.
— Ну ма-а-ам! — застонал Томас и сделал вид обидевшегося ребёнка, а Элис рассмеялась, глядя, как ее взрослый брат-менеджер вдруг снова превратился в того самого очаровательного парня, каким она его помнила.
Машина мягко покачивалась на неровностях дороги, а за окном мелькали огни праздничного Чикаго. Элис прижала лоб к холодному стеклу, наблюдая, как снежинки танцуют в свете фонарей.
— Значит, «Мартин Иден» ... — задумалась Элис, почесав подбородок, — Ну и как тебе? — она снова повернулась к брату.
Томас нахмурился, почесав затылок:
— Честно? Довольно мрачная хрень. Все эти бесконечные попытки выбиться в люди, а в итоге... — он резко замолчал, будто спохватившись.
— В итоге? — подняла бровь Элис.
— В общем, я бы на твоем месте выбрал что-то повеселее для чтения в самолете, — буркнул он, избегая прямого ответа.
Карен мягко вмешалась:
— Он три дня ходил хмурый после этой книги. Даже футбол не смотрел.
— Ма-а-ам! — Томас снова застонал, и Элис не сдержала улыбки.
— Подожди, значит ты действительно... проникся? — она не могла поверить. Ее брат, который в школе считал «Великий Гэтсби» Ф. Скотта Фицджеральда руководством по настоящим пыткам, теперь обсуждал с ней классику.
В салоне на секунду повисла тишина, нарушаемая только шумом двигателя и звуком поворотника — Карен готовилась выехать на главную дорогу и ждала подходящего момента.
Элис почувствовала, как в горле застрял комок. Она посмотрела на брата: пускай он иногда и ведёт себя как настоящий идиот в свои двадцать четыре, но именно в такие моменты она понимала, что никого на свете не любит так сильно.
— Значит... — она смахнула предательскую слезинку, — Теперь мы с тобой литературный клуб?
Томас фыркнул, но в его глазах читалось облегчение:
— Только если будем обсуждать за чашкой горячего чая и без этой дурацкой тоски.
— Договорились, — засмеялась Элис
Вдруг она потянулась к нему через сиденье и сжала его большую грубоватую ладонь. Томас на секунду замер, потом переплел пальцы с ее тонкими, холодными от волнения пальчиками, точно так же, как делал, когда она боялась темноты в детстве и монстра под кроватью.
Он ничего не ответил. Просто крепче сжал её руку, и в его уголках глаз собрались смешные морщинки, которые появлялись, когда он изо всех сил старался не растрогаться.
Машина свернула на их улицу, и сердце Элис снова забилось чаще, когда она увидела их дом. Такой же, как и четыре месяца назад, только теперь с гирляндами на крыльце, украшенные благодаря соседям, и смешным снеговиком во дворе, которые слепили ребятишки.
— Мы тебя ждали, — тихо сказала Карен, выключая двигатель.
Элис закрыла глаза на секунду, чтобы заставить себя верить происходящему. Она действительно была дома. По-настоящему.
— Пойдемте, — сказала она, открывая дверь. — Я соскучилась по дому.
Дверь скрипнула знакомым скрипом, когда Карен повернула ключ в замке. В прихожей витал тот самый неповторимый коктейль ароматов — корица из кухни, хвоя от ёлки и сладковатый запах имбирного печенья, смешанный с чем-то неуловимо родным. Элис зажмурилась на секунду, впитывая этот аромат, как будто пыталась запечатлеть его в памяти на следующие четыре месяца до следующего приезда.
— Заходи же, солнышко! — Карен торопливо сбросила собственный пуховик и тут же принялась расстегивать пуговицы на дочкином пальто, движениями точь-в-точь как в детстве, когда маленькая Элис возвращалась с зимней прогулки, вся перепачканная снегом.
В этот момент из полумрака прихожей появился Тимми — серый семилетний кот с голубыми глазами и вечно недовольным выражением морды. Он важно подошел к Элис, обнюхал её ботинки, покрытые нью-йоркской слякотью, и громко фыркнул, демонстративно отворачиваясь, явно выражая свое недовольство по поводу её длительного отсутствия.
— Ну здравствуй, принц, — рассмеялась Элис, опускаясь на корточки, чтобы почесать его за ухом.
Тимми, конечно же, сделал вид, что это ниже его достоинства, но через секунду не выдержал и притерся сам щекой к её колену.
Томас, шумно топая снегом с ботинок, прошел первым, швырнул куртку на вешалку и тут же направился на кухню.
— Если этот пирог хоть немного остыл, я лично разберусь с духовкой, — бросил он через плечо.
Элис саркастично закатила глаза, но сердце ее радостно екнуло, поняв, как же она скучала по этой семейной суматохе, по этим хаотичным, но таким родным моментам. Именно этого ей не хватало в Нью-Йорке.
Внезапно Тимми запрыгнул ей на плечо и ткнулся холодным носом в шею, будто проверяя, та ли это Элис, что уезжала четыре месяца назад или же её подменили. Его пушистый хвост нервно подрагивал.
— Он каждый вечер спал на твоей подушке, — заметила Карен, пытаясь снять кота с дочери, но Тимми вцепился когтями в ее свитер и заурчал так громко, что казалось, его звук был слышен на все Соединенные Штаты.
— Ну что, старина, соскучился? — прошептала Элис, целуя его в пушистую макушку между ушей. В ответ кот нежно укусил её за подбородок, и девушка поняла, что он действительно скучай по ней, ведь это неуклюжее действие его фирменный способ сказать: «я по тебе скучал, идиотка».
И в этот момент Элис поняла — вот оно. То самое чувство, ради которого стоит лететь через полстраны. Не просто стены и мебель. А именно это — мамины заботливые руки, братское бахвальство, и даже ворчливый кот, который все никак не хочет признаваться, что сильно ждал её возвращения.
Гостиная встретила ее мягким светом ламп и мерцанием гирлянд, оплетающих елку. Девушка догадалась, что их вешал Томас, потому действительно было заметно, где они висели их криво, где-то лампочки мигали, а где-то провисали до самого пола. Но плевать он и она хотели на перфекционизм рождественской ели, ведь это была их елка, их дом, и от этого даже небрежность брата казалась милой.
— Ну как? — Карен замерла посреди комнаты, наблюдая за реакцией дочери. — Правда, красиво?
Элис кивнула, сжимая губы и пальцы, чтобы скрыть их дрожь. Она боялась, что если сейчас скажет хоть слово, то расплачется.
— Эй, смотри! — Томас вернулся с кухни, держа в руках огромный поднос. На нем дымился тот самый ореховый пирог, а рядом в вазочке красовались ее любимые имбирные человечки. Немножко кривоватые, с неравномерной белой глазурью, но точно такие, какие они всегда пекли вместе перед Рождеством.
— Ты сама испекла? — Элис не могла поверить. Карен терпеть не могла возиться с тестом, предпочитая магазинные сладости.
— Ну... — мама покраснела. — Томас помогал. Немного.
— «Немного» — это когда я три часа месил тесто, а она кричала, что я делаю это не так? — фыркнул брат, но в его голосе не было злости.
Элис рассмеялась и потянулась к пирогу, но Карен легонько шлепнула ее по руке и покачала головой.
— Сначала — душ и теплые носки! Ты же вся ледяная!
— Да ладно тебе...
— Без обсуждений! — мама уже неслась по лестнице, доставая из шкафа ее старые домашние вещи. — Томас, поставь чайник!
Элис вздохнула и послушно побрела за ней, но на полпути обернулась. Томас стоял у елки, поправляя ту самую кривую гирлянду.
— Эй, Гринч, — позвала его Элис.
Он обернулся.
— Ты же знаешь, что, если слишком ровно повесишь гирлянду, мама заподозрит замену?
Томас обернулся, держа в руках запутавшиеся огоньки. Его лицо в мерцающем свете гирлянд казалось вдруг моложе, точь-в-точь таким же, каким она помнила его в детстве, когда они вместе украшали эту самую елку.
— Ну, знаешь ли, — начал он, задумываясь на ходу, пока вешал гирлянду, — это новый тренд. Ассиметричный дизайн. Слышала о таком? Наверное, нет.
Из кухни донесся мамин грозный голос, напоминая Элис про горячий душ и теплые носки. Томас мгновенно воспользовался моментом и швырнул в Элис свернутым в кольцо проводом.
— Ой, извини, гирлянда сама выскользнула, — фальшиво удивился он.
Элис хотела ответить колкостью, но вдруг заметила — он поправлял именно ту часть гирлянды, где десять лет назад они вместе повесили кривую игрушку-ангела, которого Элис слепила в детском саду. Ангел по-прежнему висел там, потрёпанный, с одним крылом... и Томас аккуратно обвил его огнями, будто выделяя самое важное украшение.
— Ладно, иду греться, — неожиданно сдалась она. — Но если ты съешь мой кусок пирога...
— Кто, я? — Томас прижал руку к груди с театральным ужасом. — Разве я похож на...
— ...идиота? Вполне возможно, Том.
Брат всего лишь ухмыльнулся и снова погрузился в борьбу с гирляндой, а Элис тем временем зашла в свою комнату, чтобы взять нужные вещи с собой в ванную, и, затаив дыхание, включила свет.
Комната встретила ее точно так же, как в последний день перед отъездом. Тетрадь по биологии, которую она так и не находила времени прибрать на место, все еще лежала раскрытой на тумбочке, любимый плед небрежно сброшен на стул, а на зеркале остались следы от помады, которую она так и забывала оттереть.
Но было и что-то новое.
На кровати аккуратными стопками лежали ее любимые вещи — свитера, которые она оставила в шкафу, теперь были выстираны и сложены с маминой педантичностью. На столе стояла свежая ветка ели, пахнущая живой зеленью, в маленькой вазочке, а рядом — фотография с папой, на которой запечатлена маленькая Элис.
Элис медленно подошла к столу, пальцы дрогнули, когда она коснулась фоторамки. На снимке папа крепко держал ее, одиннадцатилетнюю, на плечах. Здесь она одета в свою любимую футболку с единорогом и пегасом, которую носила так часто, что некоторые пятна с ткани так и не смогли отстираться, несмотря на многочисленные способы борьбы. А Джон в своем старом потрепанном свитере, который мама безуспешно пыталась выбросить уже лет десять.
Белоснежная улыбка мужчины выглядит такой широкой и яркой, а его голубые глаза, такие же, как у неё и Томаса, смеялись даже на фотобумаге. Волосы на макушке слегка растрепанны из-за того, что Элис постоянно нравилось трогать папины волосы, потому что они ей казались такими мягкими и шелковистыми. Она даже однажды сказала, что очень ему завидует.
Элис досконально помнит грубую кожу на ладонях, легкую щетину на лице, небольшие синяки под глазами из-за бессонных ночей на работе. Она закрыла глаза, и вдруг услышала его низкий и бархатный голос, с той самой хитринкой, которая всегда выдавала его, когда он задумывал что-то веселое:
— Как называют того, кто несёт утконоса?
— Как?!
— Утконосонос.
И именно в этот момент, когда Элис звонко засмеялась, Карен успела запечатлеть хороший кадр. Пускай у девочки отсутствовала парочка зубов во рту и снимок вышел действительно естественным и, в какой-то степени, живым, но когда Элис увидела эту фотографию среди остальных на фотоаппарате, просматривая их вместе с мамой, то она устроила настоящую истерику и просила Карен удалить её. Сейчас же она жалеет о сказанных словах и наоборот благодарна маме, что она все же оставила фотографию.
Тимми прыгнул на стол, ткнулся мордой в костяшки ее запястья, будто чувствовал, куда уносятся ее мысли.
— Помнишь его? — прошептала Элис, проводя пальцем по стеклу, которое отгораживало прошлое и настоящее. Кот замер, но его голубые глаза следили за ее движением. — Я обязательно найду того, кто это сделал, — тихо пообещала она, крепче сжимая рамку в руках. — Обещаю.
Тимми неожиданно топнул лапой по фотографии, оставив маленький отпечаток на стекле, будто ставил печать на ее словах. Но в груди что-то щелкнуло. Что-то твёрже и решительнее.
Обещание было дано не просто фотографии.
А ему. Джону Рутиер.
Из-за двери донеслись быстрые мамины шаги. Элис поспешно поставила фото на место, быстро смахнула предательскую слезу с щеки и глубоко вдохнула, чтобы восстановить дыхание, пока дверь не распахнулась.
Девушка обернулась на скрип двери и заметила маму в дверном проеме. Глаза Карен сразу метнулись за спину Элис, где на столе стояла совместная фотография с Джоном. На миг женщина выдала небольшую слабину — поджала губы зубами и поморгала ресницами несколько раз, но вскоре Карен натянула на себя фирменную улыбку мамы и протянула дочери яркие красные носки с маленькими колокольчиками на месте щиколоток. Элис приняла рождественский подарок в руки и тепло улыбнулась краем губ.
— Думала, не найдешь подходящих теплых носков, — сказала Карен, нарочито бодро, но её пальцы предательски перебирали край вязаного свитера с оленем, который когда-то принадлежал Джону.
Элис кивнула, намеренно демонстративно растягивая носки в руках, чтобы звон колокольчиков хоть как-то разрядил напряженность.
— Ты же знаешь, что я уже выросла из возраста «колокольчиков на щиколотках»? — пошутила она, но тут же надела их, специально тряхнув ногой, чтобы металлические шарики зазвенели.
Карен фыркнула, но в уголках ее глаз появились те самые лучики, что всегда выдавали истинную улыбку:
— Ты же всегда мерзнешь. Даже в июле.
Тимми, словно подтверждая её слова, прыгнул с кровати и устроился на ногах Элис, свернувшись тёплым комком прямо поверх носков.
— Предатель, — фыркнула девушка, но не стала его прогонять.
Карен сделала шаг вперёд, её взгляд снова скользнул по фотографии. На этот раз она не отвела глаза
— Он... — голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — Он купил бы тебе носки с бубенцами. С большими бубенцами. Чтобы весь Нью-Йорк слышал, как его дочь шагает по улицам.
Элис закусила губу и горько усмехнулась. Перед глазами встала картина, как папа стоит у прилавка рождественской ярмарки, держит в руках самые нелепые носки и хохочет, представляя, как его дочь будет краснеть от стыда и умолять, чтобы он вернул их обратно.
— Он бы гордился тобой, солнышко. Видит же, наверное, как ты...
Она не смогла договорить.
Элис резко бросилась вперед и обняла маму с такой силой, что боялась её потерять как папу. Они покачнулись, и Элис почувствовала, как мамино тело сначала инстинктивно напряглось от неожиданности, а затем полностью утонула в этом объятии. Карен прижалась лицом к её плечу, и Элис уловила едва слышный вздох прямо у себя под ухом.
— Мама... — дрожащий голос сорвался на шепот.
Карен мягко отстранилась, бережно взяла дочкино лицо в свои ладони и больно улыбнулась. Большие пальцы осторожно убирали скатывающиеся по скулам слёзы, оставляя за собой мокрые следы.
— Ну что ты, что ты... — прошептала она спокойным тоном, будто убаюкивала маленького малыша.
— Я так по вам скучала, мам... — Элис прижала ладонь к маминой руке, все еще прижатой к ее щеке.
Карен улыбнулась той особой улыбкой, которая делала морщинки вокруг глаз глубже, а взгляд теплым.
— А мы то как скучали по тебе.
— Я тебя люблю.
— А я тебя люблю ещё сильнее, моё солнышко, — женщина поцеловала ее в лоб и медленно, по-матерински, заправила её волосы за ушком. — Ты иди в душ, а я пока поставлю чайник, хорошо?
— Хорошо, — улыбнулась Элис.
В коридоре внезапно раздался грохот, за которым последовало возмущенное ворчание Томаса:
— Это не я! Ну... не совсем я!
Карен закатила глаза, но улыбка не сошла с ее лица.
— Иди, а то твой брат без присмотра целую катастрофу за вечер устроит.
Элис кивнула, но не сразу отпустила мамины руки. Она вдруг осознала, как сильно изменились эти ладони за последние годы. Они стали тоньше, проступили заметные вены, появились новые морщинки, но так и оставались быть такими же теплыми, как в детстве после ночных кошмаров.
— Мама, я... — начала она, но слова застряли в горле.
Карен будто поняла все без слов. Она легонько сжала дочкины пальцы:
— Знаю, солнышко. Знаю.
Из кухни донесся звон разбитой посуды и довольное урчание Тимми — кот явно приложил лапу к этому хаосу.
— Бегу! — крикнула Карен, уже отстраняясь, но в дверях обернулась: — И Элис?..
— Да?
— Рада, что ты дома.
Дверь закрылась, оставив Элис одну с биением сердца, в котором смешались боль и благодарность. Она подошла к окну, где снег теперь падал густыми хлопьями, и прижала ладонь к холодному стеклу.
Где-то там, за метелью, был Нью-Йорк с его небоскребами и с множеством нерешенных вопросов, которые ей стоит разгрести после Рождества. Но здесь, в этой комнате с кривыми гирляндами, пахнущей ореховым пирогом с кухни и детством, она наконец-то могла просто быть.
Быть дочерью.
Быть сестрой.
Быть самой собой, Элис Рутиер.
А колокольчики на носках тихо звенели при каждом шаге, напоминая ей, что пока в этом доме есть любовь — ничто навсегда не будет потеряно.