26 глава.
«Лучше ценить время и не тратить его на страдания, иначе потом их станет еще больше»
Я бежала, не разбирая дороги. Вокруг было все настолько одинаковым, что мне казалось, будто я попала в бесконечный туннель. Стены были белыми, словно их драили уйму времени, вокруг было много людей в голубых халатах, практически каждый из которых косился на меня, пока я бежала в тридцать пятую палату.
Сердце бешено билось то ли от страха увидеть маму в неизвестно каком состоянии, то ли от волнения, что спустя долгое для меня время я увижу родителей... Хотя я совсем не ожидала увидеть их при таких обстоятельствах.
Ноги бежали сами, совсем не слушаясь просьб Джозефа, который пятился следом, пытаясь меня остановить. Но я не слушала его, потому что просто не могла остановиться - мне нужно было как можно быстрей увидеть маму, увидеть отца, который, наверное, сейчас сидел в палате и смотрел на обездвиженную маму...
Голос Джозефа казался мне таким отдаленным, будто он стоял за километр от меня, хотя бежал совсем рядом. Я даже не искала поддержки в его глазах, которая так помогала мне, - я просто бежала сломя голову, чтобы найти нужную палату. Чтобы поскорей увидеть маму, обнять ее и почувствовать теплую руку, которая когда-то гладила мои шелковистые светлые волосы. Я никуда не смотрела, потому что была уверена, что сейчас мне помогло бы только лицо мамы, а не Джозефа, голос которого показался мне взволнованным.
Казалось, стены были и вправду бесконечными, потому что они не кончались. Но, наконец увидев желанную цифру, я дернула ручку двери и та распахнулась.
Я забыла обо всем на свете: о Джозефе, который тяжело дышал у меня за спиной, об отце, который склонился над матерью, держа ее за руку. Теперь я видела только маму, которая лежала в бирюзовом халате на койке. Ее окружили сотни труб - они отходили от рук, от ног, спины и даже головы.
- Эмили, - тихо прошептал папа, встав со стула, немного покачнувшись.
Я ужаснулась, когда увидела его вид: весь потрепанный, грязный и совсем не опрятный, словно только что откопал огромную яму. Под глазами красовались четкие мешки и синяки, которые придавали лицу папы еще большую усталость. Он моргал так часто, будто боялся расплакаться, хотя я этого бы даже не заметила, потому что сама не могла остановить поток слез.
- Милая, - обнял меня папа, когда я закрыла руками лицо, больше не в силах смотреть на маму.
Я плакала и не могла остановиться. Я хотела перестать лить слезы и не тратить драгоценное время на них - лучше было бы побыть это время с мамой, ведь я не знала, что будет дальше. Лучше ценить время и не тратить его на страдания, иначе потом их станет еще больше. Я чувствовала тепло папы, который обнимал меня. Но даже он не мог унять мое горе, ведь такое сложно было пережить. Я прекрасно понимала это, именно поэтому говорила себе, что можно поплакать и станет легче. Хотя зачем плакать, если можно просто посидеть с мамой...
- Я хочу к маме, - прохрипела я, и папа сразу же разжал свои объятия и, кивнув, показал ладонью на стул, который располагался около койки, где лежала мама.
Я медленно подошла к ней, вытирая мокрые от слез щеки. Я не могла поверить, что здесь лежала моя мамочка, с которой я совсем недавно смеялась. Которая не так давно улыбалась мне и желала счастья. Но теперь она не могла даже посмотреть на меня. Теперь моя мамочка не могла успокоить меня даже взглядом, потому что именно сейчас находилась в глубокой коме. Я хотела стереть из памяти мамины синяки, которые изуродовали даже лицо. Багровые раны увековечили ее аккуратный носик, а лоб распух так, словно его покусал рой пчел. Хотя даже в таком состоянии это лицо принадлежало моей маме, которую я любила всю жизнь. Которая когда-то дала мне жизнь. Меня приводили в ужас провода, капельницы и большая трубка, которая помогала маме дышать. Теперь она позволяла маме жить. И это было так жестоко - что какая-та ничтожная пластмасса давала маме шанс на жизнь, а не ее семья или она сама.
Я услышала глухие звуки, которые раздавались с короткой периодичностью. Посмотрев влево, я увидела монитор, на котором отображался пульс. Он был настолько мал, что каждый удар сердца будто ранил меня. И с каждым стуком я теряла себя все больше, словно бы пульса не было вообще.
Вдруг глухую тишину разрезал звонкий стук, который будто бы вывел из транса. Сначала я подумала, что это Джозеф, но увидев молодого мужчину в медицинском халате, мои глаза потускнели.
- Здравствуйте, я доктор Харрис, - пожал он руку папе.
Доктор Харрис кивнул мне в знак приветствия, и я еле заметно ответила ему тем же, словно моя голова была камнем, которого я не в силах была поднять.
Он был кареглазым блондином, который очень расслабленно ходил, словно на курорте. Я заметила его улыбку, хотя она была не уместна вовсе. Но его крупно сложенное тело давало ему некое чувство, будто ты за каменной стеной. Словно раньше доктор Харрис работал охранником, хотя, посмотрев на его милое лицо, не скажешь.
- Я получил результаты обследования и готов озвучить вам их, - уверенно сказал доктор, вешая на стены странные снимки. - Обычно такое обсуждается при взрослых, - неуверенно произнес доктор, посмотрев на меня.
- Эмили... - с надеждой сказал папа.
Но я не хотела бросать маму в такой важный момент. Разве я могла уйти? Разве я не имела права на правду? Именно поэтому я сильней сжала мамину руку и уверенно произнесла, переводя взгляд то на папу, то на доктора Харриса:
- Я ее дочь... Я останусь здесь.
Папа тяжело вздохнул и махнул доктору Харрису, чтобы он продолжал. Тот немного помедлил, но все-таки начал:
- Хорошо... Сначала мы провели КТ головного мозга* и с уверенностью могу сказать, что пациент впал в кому из-за черепно-мозговой травмы. Видимо, при ударе с машиной основная нагрузка легла именно на голову... Также есть большие повреждения ног, но ничего конкретного мы сказать пока не можем, - с сожалением добавил доктор. - У пациента вторая степень комы - глубокая. Это когда отсутствуют какие-либо реакции на любые внешние раздражения, снижаются или вовсе отсутствуют рефлексы, но сохраняется спонтанное дыхание и сердечно-сосудистая деятельность.
Мы с папой растерянно заморгали, ничего не поняв, словно доктор Харрис пересказал нам китайский гимн.
- Кома второй степени не очень серьезна, но пациент получил достаточно травм. Глубокая кома имеет шанс выхода из нее пятьдесят на пятьдесят. Но, к счастью, нужды в операции нет. Сейчас пациент в стабильном состоянии. Пока мы будем поддерживать жизненные функции больного и бороться с основной причиной, вызвавшей развитие этого состояния, - закончил доктор.
Я посмотрела на маму, которая лежала на койке, борясь за жизнь. Интересно, подумала я, какие сны она видит? Может, она видела белый свет в конце туннеля? Или видела свою семью, которая скучала по ее голосу? Но никто этого знать не мог, хоть я и хотела верить, что она чувствовала меня; чувствовала, что я ее люблю.
- Вам, наверное, нужно свыкнуться с этим, - огорченно произнес доктор. - Я пойду к себе. Если что, мистер Вайт, у вас есть мой номер.
Папа одобрительно кивнул, и доктор Харрис растворился в дверях, оставив за собой диагноз мамы.
Комната перестала быть живой. Нагнетающая тишина посетила ее, забрав все радостные мысли. Я дышала, но хотела отдать этот кислород матери, чтобы она жила. Я заставляла сердце биться, но больше всего желала отдать эти удары сердца маме, чтобы она посмотрела на меня. Но ничто не могло помочь в этот момент. Только чудо, шанс на которое я уже потратила. Поэтому я смотрела на грустного отца, который схватил голову руками, и я была уверена, что он тоже думал о маме, ведь комнатная тишина не давала думать больше ни о чем.
- Слушай, Эмили, - вдруг начал папа, ранив плоть тишины, которая уже казалась материальной, - я хотел бы съездить в номер... Помыться, взять одежды...
- Конечно, папа, - перебила я, не желая слушать его тяжелую речь дальше, потому что тогда бы точно расклеилась, а я держалась изо всех сил.
Папа тепло улыбнулся и так же, как и минуту назад доктор Харрис, растворился в дверях палаты.
Теперь я сидела одна, пытаясь не поддаваться чарам тишины, все еще держа бледную руку мамы, пытаясь согреть ее прохладную кожу, которая казалась мне ледяной.
Я смотрела на нее, не осознавая того, что было с ней на самом деле; насколько было все серьезно. Скорее всего, я просто не хотела, потому что порой неосознание - лучшее лекарство от боли. Именно поэтому я пыталась думать о лучшем: что она вот-вот откроет глаза и скажет мне теплые слова, которыми когда-то согревала мне душу. Что вот-вот я увижу ее голубые как океан глаза. Посмеюсь над тем, как она кокетливо крутит на палец свои светлые как пшеница волосы. Заражусь ее улыбкой, которой она и заманила в свои сети моего отца.
И я забыла обо всем на свете, чтобы думать только о хорошем.
Забыла о Джозефе, который сидела где-то в коридоре. О его страшных тайнах, которые он скрывал от меня и к которым я до сих пор не могла привыкнуть. О моей любви к нему, которая закрывала глаза на все плохое, что он сказал.
Забыла Пола, который недавно испортил мою жизнь. Который осквернил меня и мое тело. Пола, предавшего всех нас ради забавы. Я больше не хотела даже думать о том, что он уйдет безнаказанным, потому что сейчас я даже не представляла, как смогла бы пойти в полицию, рассказав все папе. Сейчас нам нужно было думать только о маме. А моя новость выбила бы папу из колеи...
Забыла обо всем на свете - лишь бы подольше побыть с мамой, хотя бы в мыслях.
Я представляла ее здоровой и с улыбкой на лице. Как мы идем по тропинке к нашему родному дому. Как мы вместе поливаем ромашки и радуемся тому, что они цветут. Как мы танцуем, смеясь от души, словно в последний раз. Как она шутит над моей привычкой причмокивать каждый раз, когда я ем хлопья с молоком.
Именно это придавало мне сил, которые я дарила маме, чтобы та не бросала нас. Чтобы она жила...
* - КТ назначается с целью обнаружения воспалительных процессов, опухолей головного мозга, кровоизлияний и последствий черепно-мозговых травм (ЧМТ).