Песнь забвения

Я замер, не сводя взгляда со старой двери. Голоса за тонкой преградой становились громче, но их смысл тонул в глухом шуме изношенного дома.

Я различал лишь знакомые эмоциональные оттенки. Резкий голос отца обычно предвещал бурю, от которой внутри всё сжималось. Рядом звенел незнакомый женский голос — напористый и властный. И третий, мужской — спокойный, звучащий ровно, как метроном. Они перебивали друг друга. Впервые за мои пятнадцать лет мне показалось, что отец больше не контролирует происходящее. Он проигрывал в этом споре.

Внутри липким комком росло предчувствие тектонического сдвига, который разрушит остатки моей изломанной реальности. Отступать было невозможно, бежать — некуда. Окно заперто снаружи, дверь заблокирована. Да и сопротивляться бессмысленно: если за мной приехали из очередной психиатрической клиники, санитары профессионально сломают мою волю. Я слишком хорошо помнил их жесткие пальцы и металлический привкус успокоительных.

За дверью оглушительно грохнуло. Старое дерево жалобно затрещало под напором, круглая латунная ручка судорожно дёрнулась вниз несколько раз, но замок держал мёртвой хваткой. Перегородку прошил яростный женский крик: 

— Где ключ?! Где, блять, ключ?!

Отец невнятно огрызнулся. Через секунду по лестнице разнёсся тяжёлый, торопливый топот ног, а затем всё стихло. В наступившей звенящей тишине я пугающе громко слышал собственное рваное дыхание. Сердце колотилось, как пойманная птица. Я механически искал глазами угол, чтобы спрятаться, хотя прекрасно знал: в этой комнате, очищенной родителями от лишних предметов, безопасных мест не существовало. Это был белый бокс для дефектного ребёнка.

Металл пронзительно звякнул о металл. Замок провернулся. 

Дверь распахнулась с такой силой, что с косяков посыпалась штукатурка, а в душную комнату вместе с прохладой ворвался резкий запах  мокрого асфальта — запах грозы и свободы. На пороге стояла женщина. Её светлые волосы выбились из хвоста и липли к бледным щекам, а тёмное пальто насквозь промокло. Несколько бесконечных секунд она просто смотрела на меня в упор.

Её лихорадочный взгляд скользнул по моему лицу: споткнулся о разбитую губу, переполз на багровую скулу, зафиксировал тёмные полосы на шее и опустился к предплечьям, где проступали уродливые отпечатки отцовских пальцев. Чем дольше длилось молчание, тем мучительнее менялось её лицо. В нём не было брезгливой жалости или испуга перед «сумасшедшим мальчиком» — в её чертах горела дикая, почти физическая боль.

Я дико нахмурился и попытался вжаться в стену. Заметив это судорожное движение, она замерла, боясь спугнуть меня даже вздохом. Её плечи мелко дрожали. Медленно, с бесконечной осторожностью она подняла пустые ладони и почти невесомым шёпотом выдохнула: 

— Элиас...

В этом звуке не было привычного раздражения матери или свинцового упрёка отца. Она произнесла моё имя так бережно и нежно. Что-то внутри меня коротко и болезненно дрогнуло.

Я всматривался в её лицо, отчаянно пытаясь понять, откуда я её знаю. Моя память, поврежденная нейролептиками, подсовывала размытые обрывки: ослепительное летнее солнце, детский смех, заросший сад, молодая женщина, крепко держащая мальчика за руку; новогодняя гирлянда и тёплые объятия. И снова провал, глухая темнота. Будто кто-то выдрал лучшие страницы из семейного альбома. Я не мог вспомнить её имя, но ощущение того, что эта женщина когда-то была моим абсолютным и безопасным миром, крепло с каждой секундой. Это знало моё тело, помнившее тепло её рук.

— Это я, Элиас... — её голос едва заметно сорвался, превратившись в хриплый полувздох-полувсхлип. — Селин.

Имя отозвалось во мне мгновенно. Оно всплыло, как старая песня из детства: сначала в глубине сознания робко вспыхивает знакомый мотив, а затем ты уже помнишь её всю, до последнего аккорда. Перед глазами возник образ молодой, заливисто смеющейся женщины на светлой кухне. Я вспомнил, как засыпал у неё на коленях и как она заботливо поправляла мне шарф, тихо называя своим «солнышком». Эти воспоминания казались слишком сказочными для моей избитой реальности, но это была она.

Моя тётя. Двоюродная сестра моей матери. Та, о ком в нашем доме было принято молчать.

Я преодолел сопротивление затекших мышц и поднял на неё глаза. Мы не виделись так давно, что я давно вычеркнул себя из списков их счастливой семьи. Селин сильно изменилась, постарев от пережитого. В уголках её глаз залегли глубокие морщинки, а во взгляде поселилась усталость человека, который слишком долго искал и почти потерял надежду.  Если прошло столько времени, что я едва узнал родную кровь... значит, та моя часть, которая умела радоваться жизни, окончательно мертва, похороненная под завалами диагнозов.

Селин смотрела на меня, боясь моргнуть — будто я мог раствориться в воздухе. Её пальцы дрожали. Я никогда не видел взрослых такими потерянными и беззащитными рядом со мной. Обычно они кричали или дежурно сочувствовали, но сейчас в её глазах горело иное чувство .

— Селин... — негромко, но весомо произнёс мужчина, до этого момента неподвижно стоявший в глубокой тени тёмного коридора. — Позволь мне.

Она вздрогнула от его голоса, словно очнувшись от затянувшегося транса, медленно кивнула и послушно отступила на один шаг назад, так и не сводя с меня своего воспалённого взгляда. Мужчина вошёл в комнату неторопливо. В отличие от Селин, он не пытался судорожно прятать свои эмоции, но держал их под жестким, железным мужским контролем. Его взгляд  за секунду просканировал всё помещение: разбросанные в беспорядке вещи, перевёрнутый во время нашей с отцом ссоры старый стул, пустые флаконы из-под лекарств на подоконнике, а затем остановился на мне, бесстрастно фиксируя каждое телесное повреждение.

Он остановился ровно в двух шагах от меня. Расстояние, которое не пугало, но позволяло вести диалог. И прежде чем произнести хотя бы одно слово, он медленно, плавно опустился на корточки, выравнивая наши уровни, делая так, чтобы его глаза оказались на одной линии с моими. Этот простой жест буквально сломал мне шаблон восприятия. Все взрослые в моей жизни — отец, санитары, директора интернатов, главврачи — всегда смотрели на меня исключительно сверху вниз. Так проще транслировать безграничную власть, так легче подавлять чужую волю, заставляя чувствовать себя ничтожеством. Этот же мужчина добровольно отказался от своего физического преимущества, опустился на мой уровень, чтобы я не чувствовал себя загнанным в угол, маленьким зверьком.

— Привет, Элиас, — его голос оказался удивительно  бархатистым и спокойным. Так разговаривают люди, знающие силу своего слова. — Меня зовут Натан. Думаю, ты меня тоже смутно помнишь... хотя с нашего последнего разговора утекло слишком много воды.

Я молчал, боясь разрушить этот момент. Помнил ли я его? Да. Обрывками, вспышками, ощущениями. Кажется, именно этот большой и сильный человек когда-то, целую вечность назад, собирал и запускал со мной на пустыре бумажного змея, который улетел высоко в пушистые облака. Я тогда плакал, думая, что змей потерялся, а этот человек смеялся и говорил, что змей просто обрёл свободу.

— Я сейчас подойду к тебе чуть ближе, хорошо? — так же ровно, без капли давления продолжил он, не сводя с меня глаз. — Если тебе станет некомфортно, если я тебя напугаю — просто скажи мне об этом. Или просто покачай головой. Этого будет вполне достаточно, я пойму.

Я растерянно, глупо моргнул. Он спрашивал у меня разрешения. Он интересовался моим мнением. За все пятнадцать лет моей жизни никто и никогда среди взрослых не интересовался, можно ли ко мне прикоснуться, не нарушит ли это мой покой. Меня всегда просто хватали за руки, грубо толкали в спину, волокли по коридорам, удерживали силой во время приступов паники, бесцеремонно осматривали на медицинских комиссиях — я всегда был лишь объектом для манипуляций, бездушной вещью, телом, лишённым прав. А Натан сидел на корточках и покорно ждал моего согласия.

Я едва заметно, преодолевая внутреннее сопротивление, кивнул.

Натан выдержал правильную паузу, давая мне время свыкнуться с этой мыслью, принять её, и только после этого медленно сократил дистанцию. Он осторожно протянул руку, ещё раз внимательно заглянул мне в глаза, убеждаясь, что я не зажмуриваюсь и не готовлюсь к защите, и лишь затем аккуратно, невесомо опустил свою тяжёлую, тёплую ладонь мне на плечо.

Я непроизвольно дёрнулся, но не от физической боли, а от дикого, контраста. Его прикосновение было... обычным. Человеческим. В нём не было скрытой, затаённой угрозы, его пальцы не сжимались мёртвой хваткой, готовые зафиксировать суставы в случае моего сопротивления, от него не пахло агрессией и скорым ударом. Просто большая, тёплая ладонь мужчины.  Настолько безопасная, что внутри от этого осознания заныло ещё сильнее, а к горлу подступил горький, удушливый ком.

— Как думаешь,  сможешь сам встать? — тихо, у самого моего уха спросил он.

Я, из последних сил кивнул. Опираясь разбитой ладонью о шершавую, холодную стену, я попытался выпрямиться, вернуть телу вертикальное положение. Но мир вокруг меня тут же предательски, со свистом накренился в сторону. Комната поплыла, стены завалились внутрь, а крашеный пол под ногами внезапно превратился в колеблющийся, тонкий весенний лёд. Я сделал один короткий шаг вперёд, отчаянно надеясь поймать уходящее равновесие, но мои колени просто подогнулись, мгновенно превратившись в мягкую, бесполезную вату. Ноги меня не держали.

Натан подхватил меня за мгновение до того, как я плашмя рухнул бы на пол. Никаких резких, болезненных рывков, которыми всегда орудовал отец, вытаскивая меня из комнаты. Одна мощная, надёжная рука мужчины легла мне под лопатки, поддерживая спину, вторая мягко, но крепко зафиксировала локоть, возвращая мне устойчивость. Он замер, бережно удерживая меня, и подождал несколько секунд, пока я перестану шататься и ловить губами воздух. Затем он шумно, тяжело выдохнул через нос.

— Всё, достаточно, Элиас, — в его голосе не было ни капли разочарования или упрёка. Только констатация факта. — Дальше я сам. Ты справился.

— Я... я могу идти... — из последних сил прохрипел я, хотя сам прекрасно понимал, как жалко, как беспомощно звучит эта ложь.

Натан понимающе, чуть грустно улыбнулся одними уголками губ:

 — Верю. Но точно не сегодня. Сегодня твой лимит исчерпан.

Он шагнул ближе, одной рукой крепко обхватил меня за талию, другой подхватил под плечо и почти поднял на ноги. Ноги предательски подкосились, и я практически всем весом повис на нём. Натан тут же удержал меня, не давая снова осесть на пол. От неожиданности я мёртвой, судорожной хваткой вцепился пальцами в жёсткую, пахнущую дождём кожу его куртки. Под рёбрами тут же полоснула раскалённая боль — там, где ещё не успели отойти отцовские побои. Я непроизвольно со свистом втянул сквозь зубы холодный воздух и зажмурился.

— Прости, — тут же чутко среагировал Натан. Он мгновенно ослабил хватку своих рук, перераспределяя мой вес так, чтобы не давить на левый бок. — Так лучше? Не давит?

Я замер. Взрослый, сильный мужчина извинился за то, что случайно причинил мне боль. Мой мозг отказывался обрабатывать это отношение, и я просто притих, уткнувшись лбом в его плечо. Натан больше ничего не спрашивал. Он бережно поправил ворот моей футболки, чтобы ткань не задевала синяки на шее, и понёс меня к выходу.

На пороге стояла Селин. Она судорожно прижимала к груди мой старый брезентовый рюкзак, который я  всегда держал собранным  на случай очередной госпитализации. Она держала эту вещь так трепетно, словно в ней была заключена вся моя жизнь. Селин попыталась улыбнуться, но не смогла — по её щекам текли слёзы. Мне стало глубоко, по-детски стыдно от того, что эта красивая женщина плачет из-за меня и самого моего ущербного существования.

Когда Натан спустился в прихожую, царивший там яростный гул оборвался в секунду. Внизу оказалось неожиданно много людей. Два офицера полиции блокировали проход к кухне. Рядом стояла женщина в строгом сером костюме, державшая толстую пластиковую папку. Заметив нас, она осеклась на полуслове. Её холодный взгляд упал на лицо Натана, а затем переполз на меня.

Это был знакомый мне взгляд оценщика — так на меня всегда смотрели врачи в психиатрических приёмных покоях. Такие люди сначала фиксируют лицо, а затем сканируют маркеры. Моё избитое тело кричало о происходившем за закрытыми дверями громче любых документов. Женщина в костюме шумно выдохнула, но тут же вернула лицу маску профессионального спокойствия.

— Это Элиас? — очень тихо, почти беззвучно спросила она, глядя на Натана.

Натан коротко, весомо кивнул подбородком, даже не думая останавливаться или замедлять шаг. Женщина сделала один шаг нам навстречу, но строго сохранила безопасную дистанцию. Без фальшивых, приторных и лживых улыбок, которыми обычно грешат начинающие соцработники, пытающиеся втереться в доверие к трудным подросткам, она посмотрела мне прямо в зрачки.

— Элиас? Ты понимаешь, что сейчас происходит вокруг тебя?

Я механически кивнул, хотя на самом деле это была чистой воды ложь. Голоса людей мешались в моей голове в какую-то невнятную кашу, мысли расползались склизкими каплями по черепной коробке, голова гудела от тупой боли.

— Скорая помощь уже ждёт на улице, — обратилась женщина в костюме к Натану, быстро перелистывая бумаги в своей папке. — Врачи полностью проинформированы и готовы. Мы официально изымаем парня из семьи прямо сейчас, на основании зафиксированных фактов насилия. Оформляем протокол экстренного временного размещения и опеку. 

Я через силу повернул голову в сторону конца длинного коридора. Там, у самой арки, ведущей на кухню, неподвижно стояли мои родители. Мама беззвучно, страшно рыдала, плечи её судорожно вздрагивали, она полностью спрятала своё лицо в ладони, словно пытаясь защититься от позора. Отец стоял рядом с ней — непривычно сутулый, с опущенными, потерявшими былую силу плечами, тупо глядя в грязные деревянные половицы у своих ног. За весь этот вечер, с момента появления чужаков, он не издал больше ни единого звука, не сделал ни одной попытки вернуть контроль, и это его внезапное бессилие пугало меня больше всего на свете. Мне вдруг стало так невыносимо, так дико страшно от их этого сломленного, жалкого вида, что в груди поднялась старая, въевшаяся в подкорку волна вины. Мне до боли захотелось крикнуть им: «Мама, папа, не надо! Я буду послушным! Я буду вовремя пить все таблетки! Я буду притворяться нормальным! Всё хорошо, заберите меня обратно!»

Я уже открыл рот и набрал в лёгкие полную грудь воздуха, готовый сорваться на крик, но в этот самый момент прохладные, нежные пальцы Селин, мягко и невесомо легли на мою ладонь. Она не сжимала мою руку силой, не пыталась удержать, она просто безмолвно была рядом. Я испуганно взглянул на неё, и она, словно умея читать мои самые потаённые мысли, едва заметно, успокаивающе качнула головой из стороны в сторону.

— Не надо, Элиас, — очень тихо  прошептала она. — Пожалуйста, не надо. Теперь это больше не твоя ответственность. Больше никогда.

Не твоя ответственность. Дикое, абсолютно незнакомое, пугающее сочетание слов для ребёнка, который всю жизнь считал себя главным источником всех бед и несчастий в семье.

Я в самый последний раз обернулся и посмотрел на отца через плечо Натана. Я всё ещё подсознательно ждал, что он поднимет свои глаза. Скажет мне своё привычное, дежурное «береги себя» или хотя бы выплюнет вслед злое, ядовитое «скатертью дорога, урод». Хоть что-то, какой-то знак, который подтвердил бы мне, что я для него всё-таки существую, что я реален, что я его сын. Но отец так и не поднял головы. Его взгляд остался прикован к полу. И это его абсолютное, ледяное равнодушие в момент расставания ударило меня под дых сильнее любого кулака. В этот самый миг, пересекая порог дома, я отчётливо понял: я окончательно перестал быть для него сыном. Я стал для него закрытым, неудачным проектом.

Натан поудобнее, крепче перехватил моё тело своими большими руками, чувствуя, как я внезапно весь одеревенел и затих, и широким плечом решительно толкнул тяжёлую входную дверь наружу.

В лицо мне с размаху, без предупреждения ударил сырой, пронзительный летний воздух. После удушливой атмосферы дома он показался мне ледяным, почти обжигающим лёгкие. Дождь, бушевавший весь вечер, уже почти стих, превратившись в мелкую, едва заметную морось, но чёрный асфальт блестел в темноте, как начищенное зеркало, а старые деревья в саду шумно, тревожно раскачивались под порывами холодного ветра.

Во дворе, прямо на газоне, пачкая большие колёса в жидкой грязи, стояла белая машина скорой помощи. Её яркие синие маячки лениво, ритмично разрезали ночную темноту, окрашивая мокрый глянец дорожки и листья кустов в нереальные, неоновые цвета. Один из полицейских стоял в стороне и молча курил, глядя на огонек сигареты. Медики в тёмных куртках о чём-то негромко, лениво переговаривались у открытых настежь задних дверей машины. Увидев, как Натан выносит меня на руках из дома, они мгновенно подобрались, прекратив разговор. Под их тяжелыми, профессиональными взглядами я инстинктивно, судорожно вжал голову в плечи, стараясь стать как можно меньше. Мне стало невыносимо неловко, стыдно перед всеми ними: столько взрослых, занятых людей подняли на ноги посреди ночи просто потому, что я снова сломался, просто потому, что я не такой, как надо.

Натан уже сделал решительный шаг к подножке машины, когда я тихо, едва слышно выдавил из себя: 

— Подождите... пожалуйста.

Он послушно, без вопросов замер на месте. Я через силу обернулся назад, бросив взгляд на дом. Многоквартирный двухэтажный дом, с аккуратной темной черепичной крышей, белыми рамами и идеальными мамиными клумбами вдоль фасада сейчас выглядел до тошноты прилично. Классическая, благополучная картинка из рекламного журнала. Ни один прохожий, ни один сосед никогда бы в жизни не поверил, какой филиал ада, какой медленный, удушливый кошмар тлел за этими идеальными, чистыми шторами каждый день. Я посмотрел на тёмное, безжизненное окно своей комнаты на втором этаже и внезапно, со всей ясностью осознал: я больше никогда, ни при каких обстоятельствах туда не вернусь. Этот этап завершён. Но долгожданного облегчения это осознание почему-то не принесло. Было ощущение, что из моей груди с мясом, с корнем выдрали огромный, уродливый кусок жизни, оставив на его месте лишь зияющую, холодную пустоту.

— Элиас? — тихо, с тревогой в голосе позвала Селин, заглядывая мне в лицо.

Я заставил себя отвернуться от дома. Всё. Хватит смотреть назад.

Внутри салона скорой помощи Натан с бесконечной аккуратностью переложил моё затекшее тело на узкие металлические носилки. Каркас жалобно звякнул под моим весом, и только когда чужие, сильные руки Натана окончательно отпустили меня, я почувствовал, как крупно, неудержимо начинает дрожать всё моё тело. Мышцы сводило судорогой. Я попытался приподняться, сесть, но салон машины тут же поплыл перед глазами, превращаясь в сплошное серое месиво. Медик в синей форме мягко, но уверенно положил свою широкую ладонь на хромированный поручень носилок, страхуя меня от падения. В его движениях не было раздражения, не было привычных мне вздохов о потерянном на сумасшедшего времени.

Один из фельдшеров молча считал мой пульс, положив пальцы на запястье, на моём плече с сухим шипением надулась плотная манжета тонометра, в ушах навязчиво зашумела кровь. Второй врач посветил мне прямо в зрачки маленьким фонариком, задавая дежурные, стандартные вопросы: имя,сколько  полных лет, тошнит ли меня сейчас. Мой собственный голос звучал для меня как из глубокой железной бочки — хриплый, чужой, мертвый, лишённый всяких красок. Когда врач осторожно, кончиками пальцев приподнял край моей мокрой футболки, чтобы проверить рёбра, я судорожно дёрнулся назад от резкой, ослепительной вспышки боли в боку.

— Извини, парень, — тихо, искренне бросил он, тут же убирая свои пальцы от моей кожи.

Я тупо, не мигая уставился на его усталое лицо. Это было уже третье извинение от взрослых людей за этот сумасшедший вечер. 

— Ничего... — едва слышно прошептал я разбитыми губами. — Всё нормально. Я привык.

В тесном салоне скорой помощи после этих моих слов мгновенно установилась тяжелая,  почти физически давящая на уши тишина. Замерла на месте медсестра, державшая ручку над планшетом с бланками, врач на секунду плотно прикрыл глаза, словно эта моя короткая, обыденная фраза ударила его со всей силы под дых. Но они тут же продолжили свою привычную работу, теперь двигаясь ещё осторожнее, словно боясь причинить мне малейший дискомфорт.

Селин неподвижно стояла у самого края открытых дверей, не вмешиваясь в действия профессионалов, но чутко карауля каждый мой вздох, каждое движение глаз. Рукава её дорогого пальто окончательно потемнели от дождевой воды, а пальцы продолжали судорожно, до побеления ногтей сжимать ремешок моего рюкзака. Несколько раз наши взгляды пересекались в полумраке салона, она пыталась улыбнуться мне, но её губы лишь беспомощно дрожали.

— Элиас, — тихо позвала она, когда первичный медицинский осмотр был наконец завершён и фельдшеры отошли к водителю. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Я послушно повернул к ней голову. Она подошла чуть ближе, строго сохраняя моё личное пространство, и осторожно, едва ощутимо коснулась кончиками пальцев моей ладони. Это не было требованием, это был немой вопрос: «Можно?». Я сам, не успев включить свою привычную внутреннюю защиту, перевернул руку ладонью вверх и позволил её пальцам лечь в мою руку. Селин шумно, с облегчением выдохнула.

— Мы сейчас едем в городскую больницу, в приёмный покой, — её голос заметно звенел от внутреннего напряжения, но она держалась изо всех сил. — Тебя осмотрят врачи ещё раз, сделают все необходимые снимки, рентген. Убедятся, что все кости целы.

Я долго, мучительно молчал, а потом очень тихо, задал тот самый вопрос, который грыз моё сознание сильнее любой физической боли: 

— Меня... меня опять оставят там? После больницы?

Я имел в виду закрытую психиатрическую лечебницу. Наше местное отделение для буйных, куда меня с завидным упорством каждый раз паковал отец после малейшего инцидента. Селин поняла мой страх без лишних слов. Её взгляд в секунду стал отчаянно мягким, наполненным слезами, она крепче, надёжнее сжала мою холодную ладонь и решительно качнула своей светлой головой: 

— Нет, Элиас. Слышишь меня? Больше никогда на свете тебя там не оставят. Я обещаю тебе это.

Обещаю. Это простое слово заставило меня буквально затаить дыхание. Все взрослые в моей жизни всегда что-то обещали: обещали, что всё наладится, обещали, что новые дорогие таблетки обязательно помогут, обещали, что нужно просто ещё немного потерпеть. Их обещания всегда оказывались ложью для очистки совести. Но Селин сейчас обещала мне не абстрактное, далёкое «всё будет хорошо», она обещала конкретное, осязаемое «не оставят». И в это её обещание вопреки всему  отчаянно хотелось верить.

Тяжёлые двери скорой помощи захлонулись с глухим, плотным стуком, окончательно отрезая нас от ночного холода, дождя и всего внешнего мира. Машина плавно, без рывков тронулась с места, слегка покачивая носилки на дороге.  Наш  дом стремительно уменьшался в размерах, теряя свои чёткие очертания в густой пелене дождя, пока окончательно, без следа не растворился среди сотен точно таких же бездушных, серых коробок города. Странно, но мне в этот момент не было ни капли жаль, не было и радости от победы. Все мои эмоции полностью отгорели за вечер. Осталась лишь одна сплошная, древняя, невероятно тяжёлая усталость. Я медленно закрыл глаза и мгновенно провалился в глубокое, тяжелое, беззвучное забытье без сновидений.

— Элиас... Элиас, проснись, парень.

Меня очень аккуратно, бережно потрясли за плечо. Я судорожно вздрогнул, буквально выныривая из липкого, тяжёлого сна, и несколько секунд непонимающе смотрел прямо перед собой. Машина скорой уже стояла неподвижно. За стеклом  длинными цветными полосами растекались неоновые огни рекламы. Приёмное отделение.

Внутри меня всё привычно, болезненно сжалось в тугой узел от этого зрелища. Больница. Стерильно-белые стены, удушливый запах хлорки, спирта и лекарств, люди в форме — этот триггер сработал в моём сознании мгновенно, возвращая страшные воспоминания о бесконечных, изматывающих допросах психиатров, которые часами копались в моих ночных кошмарах, искали скрытые смыслы в моих словах и заставляли рисовать дурацкие стрелки на циферблатах часов, проверяя слабоумие.

— Элиас, это обычная городская многопрофильная больница, — тихо, словно без труда прочитав все мои потаённые страхи ,  произнесла Селин. — Не переживай, пожалуйста. Здесь нет психиатрического профиля. Здесь только лечат тело.

«Не психушка», — мысленно перевёл я её слова на свой внутренний язык. И облегчённо, слабо кивнул головой.

Носилки выкатили из машины, и резкий свет уличных ламп больно полоснул по глазам. Стоило нам пересечь стеклянные двери приемного отделения, как мир оглушил меня суетой: мимо катили окровавленного человека, в углу плакал ребёнок, звенели телефоны, пищали мониторы. Эта отлаженная медицинская машина работала сама по себе, перемалывая чужую боль. Самым удивительным было то, что никто здесь — ни медсёстры, ни санитары — не смотрел на меня как на сумасшедшего изгоя. Для них я был просто очередным телом из скорой. Полное равнодушие огромной системы впервые показалось мне спасительным благом. Здесь я был невидимкой. Просто пациентом.

Каталку припарковали у смотрового бокса №4. Дежурный врач — крепкий седовласый мужчина лет пятидесяти — медленно поднялся из-за стола. Он не стал сразу бросаться ко мне с приборами, а просто подошел и внимательно посмотрел на меня спокойным, оценивающим взглядом. Затем скользнул глазами по Натану и Селин, давая понять, что они могут остаться.

— Привет, Элиас, — негромко произнес он, взяв мою свежую карту. — Меня зовут доктор Ноа Барнетт.

Я едва заметно кивнул. Голова была налита свинцом.

— Я вижу, что ты смертельно устал. — продолжил доктор Барнетт мягким терапевтическим тоном. — Мы сделаем всё максимально быстро. Мне нужно провести первичный осмотр для протокола. Можем начать?

Я снова кивнул. Выбора не было.

Он сел вплотную к каталке. В его движениях не было спешки. Доктор снова проверил реакцию зрачков фонариком, бережно ощупал переносицу, припухшую скулу и челюсть. Что меня поразило — перед каждым микроприкосновением он чётко проговаривал свои действия: «Элиас, сейчас я коснусь твоего подбородка», «Сейчас проверю лимфоузлы, не пугайся». Это возвращало ощущение контроля. Я постепенно перестал сжиматься в ожидании нападения.

— Элиас, а вот сейчас может быть действительно больно, потерпи немного, — тихо предупредил доктор, плавно ведя ладонью по левой стороне моей грудной клетки.

Я, несмотря на его предупреждение, просто не успел вовремя подготовиться. Острая, раскаленная, словно титановая игла, пронзительная боль мгновенно прошила мой левый бок, дыхание со свистом перехватило в горле, и я судорожно, всем телом дёрнулся назад, пытаясь уйти от его руки. Доктор Барнетт  в ту же долю секунды убрал ладонь, фиксируя мою реакцию .

— Извини меня. Я не хотел.

Я замер, тяжело дыша. Мой мозг лихорадочно зафиксировал: это было уже четвёртое извинение за ночь от чужих людей. Слова вылетели сами собой, прежде чем успел включиться привычный защитный барьер: 

—  Всё нормально. Я привык.Извините меня.   

В смотровом боксе мгновенно стало тихо. Скрип ручки медсестры оборвался с сухим щелчком. Доктор Барнетт застыл с полуподнятой рукой. Он не стал говорить банальностей, а лишь на секунду плотно прикрыл глаза, словно эта короткая фраза была страшным диагнозом, который он не хотел подтверждать.

 Осмотр продолжился, но теперь тёплые пальцы доктора касались избитой кожи так бережно, словно я был сделан из хрупкого стекла.

Изучив записи, доктор Барнетт сделал несколько пометок и молча передал карту медсестре. Та кивнула и быстро вышла. В комнате стало удивительно тихо: никто больше не задавал вопросов и не искал правильных ответов. Только негромко гудели лампы,  далеко в коридоре своей механической жизнью жила огромная больница.

Врач медленно снял перчатки, выбросил их в урну и несколько секунд молча смотрел на меня. Не так, как психиатры, оценивающие уровень опасности. Скорее он пытался представить, сколько кругов ада мне пришлось пережить, чтобы слово «привык» прозвучало из моих уст настолько спокойно и равнодушно.

— Элиас, — наконец негромко произнёс он, окончательно нарушая тишину смотрового бокса. — Сейчас санитары отправят тебя на рентгеновские снимки, чтобы мы могли полностью исключить скрытые переломы рёбер и внутренние повреждения органов. Потом мы обработаем все твои раны и ссадины антисептиком, а сегодня ночью ты останешься у нас, в палате под наблюдением. Просто потому, что после таких серьёзных травм мы по закону обязаны убедиться, что твоему здоровью и жизни больше ничего не угрожает.

Я молча, покорно кивнул головой. Возражать не было никакого смысла, да и телу требовался покой.

— Завтра утром сюда, в больницу, приедут официальные представители социальной службы по делам несовершеннолетних, — продолжил доктор Барнетт, поправляя халат. — Они поговорят с тобой. Но только тогда, Элиас, когда ты сам будешь полностью к этому готов. Слышишь меня? Никто не станет заставлять тебя отвечать на тяжелые вопросы сегодня ночью. Тебе дадут время прийти в себя. Хорошо?

Я снова послушно кивнул.

Наверное, доктор Барнетт втайне ждал от меня какой-то нормальной человеческой реакции на свои слова. Слёз. Возражений. Но внутри  было абсолютно пусто. За последние несколько часов в моей жизни произошло такое колоссальное количество событий, случилось столько всего, что сил удивляться, злиться или бояться у меня просто физически не осталось. Весь мой внутренний ресурс был выжжен дотла. Я просто неподвижно лежал на носилках, тупо разглядывая идеально белый, ровный потолок бокса, и впервые за очень долгое время даже не пытался судорожно угадать, что именно будет со мной дальше. Странно, но эта пугающая неизвестность будущего больше не казалась мне страшнее или опаснее того реального кошмара, который уже остался позади, за запертыми дверями отцовского дома. Самое худшее со мной уже произошло.

Доктор повернулся и ещё что-то негромко, вполголоса сказал стоящим у стены Селин и Натану. Я уже не вслушивался в смысл его слов. Их голоса постепенно, плавно превратились для моего сознания в далёкий, монотонный, почти убаюкивающий шум прибоя. Мои веки становились с каждой секундой всё тяжелее и тяжелее,  измученное тело наконец-то начинало по-настоящему понимать, насколько сильно оно устало за эти сутки, а сильное обезболивающее, которое медсестра успела поставить мне внутримышечно несколько минут назад, медленно, волнами приглушало пульсирующую, горячую боль в рёбрах. Мир терял свои резкие контуры.

Уже почти окончательно засыпая, проваливаясь в мягкую вату, я внезапно почувствовал, как чьи-то тёплые, невероятно осторожные руки накрыли моё дрожащее тело тонким больничным одеялом. Совсем машинально, повинуясь какому-то древнему инстинкту, я через силу приоткрыл глаза. Возле самой моей кровати на стуле сидела Селин. Она не разговаривала, не пыталась глупо улыбаться, чтобы приободрить меня. Она просто молча, бережно держала мою ладонь в своих руках, будто панически боялась отпустить меня от себя хотя бы на одну секунду, будто я мог растаять. Я посмотрел на наши переплетённые, согревшиеся пальцы, а затем снова спокойно закрыл глаза. Наверное...

Впервые за очень, очень долгое время мне было совершенно не страшно засыпать.