Песнь забвения

Старое дерево трещало под ударами. Латунная ручка дёргалась вниз — раз за разом, с сухим металлическим скрежетом. Замок держал мёртвой хваткой, но дверная рама уже ходила ходуном, осыпая мелкую крошку.

— К чёрту, Натан, ломай! — выкрикнул из коридора женский голос. В нём не было истерики — только звенящая сдержанность человека, дошедшего до предела.

Из глубины квартиры глухо отозвался отец:

— Стой! Ты не имеешь права! Это частная собственность!

Его перебил короткий, сухой треск. Металл тонко звякнул, и дверь с гулким грохотом ударилась об ограничитель.

В душный воздух комнаты — пропитанный давним потом и аптечной горечью — влился резкий, чистый запах мокрого асфальта и предгрозового ветра.

На пороге стояла женщина. Светлые волосы выбились из хвоста и липли к мокрым щекам. Её взгляд метнулся по комнате и замер на мне: перевёрнутый табурет, пустые блистеры на подоконнике, одеяло, прибитое вместо шторы, и я, вжатый в угол. На её лице отразилась почти физическая боль — губы вздрагивали, рука неосознанно дёрнулась к карману, словно она пыталась найти там опору, но бессильно упала.

Я инстинктивно вжал подбородок в грудь и закрыл голову руками, готовясь к привычному — к крику, шумихе и неминуемой расплате.

Заметив это движение, она замерла. Её руки, тянувшиеся было ко мне, застыли в воздухе. Вся резкость испарилась, уступив место осторожности человека, подошедшего к раненому зверю.

— Элиас... — тихо, на одном выдохе произнесла она.

В этом слове не было привычного материнского давления или свинцового отцовского упрёка. В глубине души скользнула робкая, почти безумная мысль: а что, если мама всё-таки позвонила не доктору Вуд? Вдруг внизу скорая? Обычные врачи из службы спасения, которые не будут крутить руки, забивать мысли химией и запирать на замок, а просто помогут?..

Но её имя отозвалось во мне совсем иным — неожиданной, давно забытой вспышкой: тёплая кухня, запах коричной выпечки, ласковые пальцы, поправляющие шарф.

— Это я... — голос Селин давал сбой на каждом гласном. — Слышишь? Селин.

Селин... Мамина двоюродная сестра. Её имя в нашем доме давным-давно стало под запретом. Его произносили разве что с поджатой губой. «Она ничего не понимает», — всегда говорил папа.

— Дай мне секунду, — негромко, но весомо произнёс мужчина за её спиной.

Он мягко оттеснил Селин плечом. Высокий, широкоплечий, в намокшей кожаной куртке, от которой пахло табаком и мокрой шерстью. Натан опустился на одно колено, оказавшись точно на одном уровне со мной.

— Привет, малый, — его голос прозвучал низко и ровно. — Помнишь меня ещё?

Я молча кивнул. Память упрямо вытащила из темноты старый кадр: сухой треск бумажного змея, рвущегося в серые тучи, и этот человек — без седины на висках, держащий катушку с леской.

— Я сейчас подсяду ближе, ладно? Если захочешь, чтобы я отошёл — просто покачай головой.

Его тяжёлая ладонь опустилась мне на плечо. Не жёсткий фиксирующий захват, к которому я привык, а просто сухое тепло через тонкую ткань футболки. Окаменевшие мышцы начали медленно, болезненно оттаивать.

— Пробовать встать будем? — тихо спросил он. — Или помочь?

— Сам... — вытолкнул я хриплый звук.

Я попытался подняться, опираясь ладонью о шершавую стену. Но едва тело выпрямилось, комната поплыла перед глазами. Я пошатнулся, и Натан сработал без тени паники: мягко принял мой вес, подхватив под локоть и спину.

Я вцепился пальцами в жёсткие отвороты его куртки. Под рёбрами тут же полоснула раскалённая боль от сегодняшнего отцовского «успокоения». Из горла вырвался стон.

— Так, тихо... Бок? — Натан бережно перехватил меня, снимая нагрузку с левой стороны. — Всё, понял. Аккуратно.

В этот момент в дверях появился отец.

Он не кричал и не размахивал руками. Он просто стоял в расстёгнутой рубашке, тяжело, сипло дыша, и смотрел на нас с ледяным, давящим упорством. Это молчание пугало сильнее любого гнева.

— Что вы делаете? — опомнившись, выкрикнул отец. В его голосе зазвенела отчаянная, дикая ярость. — Он болен! Вы хоть понимаете, что делаете?! Ему никто не поможет, кроме доктора Вуд! Только с ней он становится нормальным! Он сам не понимает, что творит!

При упоминании Вуд внутри у меня всё перевернулось. Тело сработало быстрее разума. Я забился в руках Натана, пытался вырваться, распрямиться, ломал пальцы о его жёсткую куртку.

— Натан, пусти! Оставь меня дома! — закричал я, глотая горячие, жгучие слёзы. — Папа, я никуда не поеду! Это я виноват! Я сам вас спровоцировал! Папа, прости меня, я буду слушать доктора Вуд, я буду пить всё, что она даст, я буду нормальным!

Я вырывался изо всех сил. Я любил их. Я был искренне уверен, что это я — брак, монстр, ломающий им жизнь. Но где-то на самом дне душевного ада умирала и билась робкая, слепая надежда: «Господи, пусть кто-нибудь просто поможет мне... »

Натан держал меня крепко, но удивительно бережно, не давая навредить себе.

— Оливер, заткнись! — неожиданно рявкнула Селин, шагнув вперёд. Её голос перекрыл мой крик и отцовский ор. — Мы из-за твоей Вуд сюда и приехали! Ты хоть соображаешь, что делал всё это время?! Вивиан Вуд — шарлатанка! Ты своими руками убивал собственного сына!

Отец поперхнулся воздухом, застыв на месте:

— Что... Что ты несёшь?!

В разбитый дверной проём быстро вошли двое: женщина в строгом пальто с планшетом и высокий офицер полиции.

— Мистер Кларк, Мисс Элдемор права, — вмешалась сотрудница соцслужбы. Её голос звучал холодно, сухо и свинцово-весомо. — Нами зафиксирован факт незаконной медицинской деятельности. Гражданка Вивиан Вуд не имеет медицинской лицензии, а указанное ею учреждение не числится ни в одном государственном реестре. Более того, два часа назад Вуд скрылась, объявлена в розыск. Вашему сыну вводили нелицензированные психотропные препараты.

Слова сотрудницы опеки заставили время остановиться.

Я замер в руках Натана, забыв, как дышать. Уши заложило, а земля будто ушла из-под ног. Вуд... не существовало? Вся эта боль, уколы, стены — всё это было фальшивкой?

Отец смотрел на женщину остекленевшими глазами. Вся его бытовая сталь, вся его надменность и уверенность мгновенно вытекли из него.

— Мистер Элдемор, уводите Элиаса, — распорядилась сотрудник соцслужбы, раскрывая папку. — Внизу ждёт скорая, врачи осмотрят мальчика. А мы с вами, мистер и миссис Кларк, сейчас подробно поговорим.

— Идем, — тихо, но твёрдо шепнул Натан, легко приподнимая меня и заставляя переставлять ноги.

Я двигался как во сне, не чувствуя собственного тела.

За моей спиной в коридоре выронила кухонное полотенце мама. Она закрыла лицо руками и зарыдала — навзрыд. А отец... Отец молча, словно подкошенный, сполз по дверному косяку прямо на пол, зажал лицо ладонями и бессильно затрясся в тихих, удушливых слезах.

Натан вывел меня в прохладный коридор, укутывая от их плача своей курткой, а у меня перед глазами всё ещё стояло лицо отца, сминающего пальцами собственные волосы.

Когда входная дверь открылась, в лицо ударил ночной воздух, перемешанный со струями дождя. На газоне стояла белая машина скорой помощи. Её синие маячки бесшумно разрезали темноту двора, выхватывая из мрака мокрые ветки деревьев.

Натан провёл меня к дверям и аккуратно помог опуститься на носилки.

— Парень на ногах не держится, множественные гематомы, возможно трещина в рёбрах, — на ходу доложил он медикам.

— Как ты , парень? — старший фельдшер осторожно приподнял край футболки, осматривая бок. Я тихо вскрикнул. — Тихо-тихо, не трогаю. Серьёзного смещения нет, но ушиб сильный.

Фельдшер привычным движением обработал сгиб локтя и установил катетер.

— Куда мы?.. — мой голос звучал слабо, теряясь в шуме дождя. Я с панической надеждой заглянул в глаза Селин. — В психушку?..

Селин на мгновение замешкалась, выронив из рук сумочку. Ей потребовалась секунда, чтобы перевести дыхание и собраться, прежде чем крепко сжать мою ладонь своими горячими пальцами.

— Нет, Элиас. В приёмный покой городской больницы. В травматологию на обследование. А потом — ко мне. Больше ты туда никогда не вернёшься. Я тебе обещаю.

— Нет... — Я попытался приподняться, но боль в боку тут же уложила меня обратно. — Как это — никогда? А мама? Папа? Вы же не можете просто оставить их там. Папе плохо, вы видели? У него давление, ему нельзя так волноваться. Я вернусь после больницы. Я всё исправлю.

— Элиас...

— Я не буду им мешать, честно. Могу сидеть в комнате и вообще не выходить. Они даже не заметят, что я дома. Только скажите им, что я не злюсь. Они сейчас подумают, что я нарочно натравил на них полицию. Что я хотел им отомстить...

Пальцы Селин ещё сильнее сомкнулись вокруг моей ладони. На словах «они даже не заметят» её лицо дрогнуло, и она отвернулась к окну, проглатывая подступивший подкативший ком.

— Твои родители — взрослые люди, — проговорила она тихо, поворачиваясь ко мне. — Рядом с ними полиция и опека. О них позаботятся. Но ты не должен возвращаться туда, чтобы им стало легче. Слышишь? Не должен.

Именно эти слова заставили меня замолчать.

А что, если им станет легче без меня? В квартире наконец перестанут раздаваться ночные крики. Маме не придётся плакать на кухне, а папе — глотать таблетки от сердца после каждого моего приступа. Не нужно будет отдавать последнее за лекарства, следить за часами и гадать, каким я проснусь завтра. Они смогут просто закрыть дверь моей комнаты и впервые за много лет спокойно уснуть.

От этой мысли внутри образовалась тупая, ледяная пустота.

— Выезжаем. — поторопил фельдшер.

Селин села на откидное кресло рядом с носилками, не выпуская моей руки.

Натан остался снаружи. Он тяжело запустил ладонь в мокрые волосы и едва заметно кивнул:

— Я поеду следом. Полиция пока останется здесь. Всё закончилось, Элиас. Отдыхай.

Тяжёлые двери захлопнулись с глухим, окончательным стуком.

В салоне стало тихо. Обосновался только мелкий, убаюкивающий стук капель по металлической крыше. Фельдшер накинул мне на ноги тёплое одеяло и ввёл лекарство прямо в свежий катетер.

Машина тронулась, мягко покачиваясь на кочках. Синие блики мигалок лениво скользили по белому пластику стен. Обезболивающее быстро подбиралось к сознанию, разливая по телу глубокое тепло и превращая мысли в вязкую вату. Боль отступала, унося с собой страх.

И уже проваливаясь в сон, сквозь подступающую темноту я впервые осознал: возможно, их тоже наконец спасли — от меня.