Песнь забвения

Детские слёзы иссякают незаметно. Наверное, мой организм просто устал бояться одного и того же сценария. Со временем способность плакать исчезает так же безвозвратно, как и силы злиться, кричать или отчаянно доказывать свою правду человеку, который изначально затыкает уши. Остаётся лишь ожидание. Тягучее, липкое, похожее на душный летний воздух перед грозой, когда всё вокруг замирает в предчувствии неизбежного. Ты застываешь и точно знаешь: ударит. Не прямо сейчас. Через минуту. Через десять. Но удар обязательно случится.

Я сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и невидящим взором гипнотизировал полоску света, пробивавшуюся из-под двери. За окном сгущались июльские сумерки. Последние багровые лучи цеплялись за подоконник, но вглубь моей комнаты не проникали, оставляя её в плену серого полумрака. Воздух здесь казался почти осязаемым — тяжёлым, застоявшимся. Он насквозь пропитался пылью, рассохшимся деревом и горьковатым лекарственным шлейфом. Мне чудилось, что этот больничный запах за последние месяцы намертво въелся в мою собственную кожу.

Щека вспыхнула новой волной пульсирующей боли.

Я осторожно коснулся пальцами скулы и тут же поморщился. Ссадина была свежей, горячей, будто удар прилетел всего пару минут назад. Разбитая губа неприятно саднила. Во рту стоял стойкий металлический привкус; я машинально сглотнул вязкую слюну, тщетно пытаясь избавиться от навязчивого ощущения крови.

Медленно, стараясь не тревожить ушибленное тело, я подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом.

Я шумно выдохнул и перевёл взгляд на деревянное полотно, отделявшее меня от остального дома.

Дверь была старой, выкраченной в блёклый белый цвет. Краска возле латунной ручки давно облупилась, а в нижнем углу сияла глубокая вмятина. Я помнил историю её появления: несколько лет назад я, ещё полный глупых надежд, пытался вырваться отсюда силой. Тогда мне наивно казалось, что если закричать громче, если отчаянно забарабанить кулаками по обшивке, то мир снаружи содрогнётся. Кто-нибудь обязательно придёт и поймёт, какой кошмар творится за стенами этого благополучного дома.

Никто не пришёл. Даже соседи, которые наверняка всё слышали, предпочли оглохнуть. После той ночи я бить в дверь перестал. Смысл испарился.

Я провёл большим пальцем по левому запястью, нащупывая свежие полумесяцы от ногтей. Руки жили своей жизнью — я и сам не заметил, как снова расковырял кожу. Это происводило неосознанно всякий раз, когда внутренний хаос становился слишком громким. Внешняя боль помогала концентрироваться, собирать осколки мыслей воедино. Она была осязаемо. Куда более понятной и предсказуемой, чем то, что творилось в моей собственной голове.

За окном лениво зашелестел дождь — слабый, типично летний, больше похожий на невесомую морось. Капли мерно выстукивали дробь по жестяному отливу, где-то  глухо заворчал гром. 

Если зажмуриться и вслушаться в этот монотонный шум, можно было легко притвориться, что ничего не произошло. Что это самый обыкновенный, уютный июльский вечер. Что сейчас щёлкнет замок, мама ласково позовёт меня ужинать, а завтра наступит нормальная, чистая жизнь.

Когда-то я действительно засыпал с этой верой. Теперь иллюзии выгорели дотла. Я крепче зажмурился, позволяя памяти утянуть себя на самое дно — туда, где сегодняшняя семейная трагедия только начинала свой отсчёт.

— Ты опять не выпил таблетки?

Голос отца прозвучал неожиданно спокойно. Даже слишком. Наша кухонная тишина всегда была обманчивой. Я сидел, согнувшись над тарелкой, и машинально ковырял вилкой остывшее месиво. Пальцы судорожно сжали пластиковую ручку.

— Пил...

— Не ври мне, Элиас. Пожалуйста, просто не ври. У меня нет на это сил.

Он даже не повысил тона. Просто зафиксировал на мне свой взгляд — воспалённый, с красными прожилками от недосыпа. В нём не было привычной злости, и от этого становилось только страшнее. 

— Я... выпил утром. Правда.

— Тогда почему ты опять гипнотизируешь стену?

Я непроизвольно вздрогнул. Сам не заметил, как мой взор снова соскользнул с его лица и зацепился за пустоту где-то у него за плечом. Это происходило помимо моей воли. Иногда я просто тонул в собственных мыслях. Иногда взгляд намертво приковывали ползущие по углам тени. А иногда... то, чего больше никто в этой комнате не видел.

Я торопливо опустил глаза в тарелку.

— Прости...

Это извинение давно превратилось в безусловный рефлекс. Оно срывалось с губ до того, как мозг успевал осознать, в чём именно заключается моя очередная вина.

— За что ты извиняешься? — тихо спросил отец, и в его голосе прорезалась опасная, дрожащая нота. — За то, что врешь? Или за то, что делаешь из нас сумасшедших? Знаешь, каково это — каждый день ловить твой этот... пустой взгляд и гадать, видишь ты меня или очередного своего черта? Мы с матерью скоро сами в дурку заляжем от этой угадайки!

Я растерянно замолчал, чувствуя, как кухонное пространство сужается. В этой звенящей паузе раздался тяжелый, надрывный вздох матери. Она медленно опустила фарфоровую кружку на стол. Натужный стук донышка о деревянную столешницу прозвучал оглушительнее любого крика.

— Мы больше так не можем, — повторила она чуть слышно, утомленно массируя переносицу ладонью. Ее пальцы заметно дрожали. — Это длится годами, Элиас. Каждый божий день одно и то же. Бесконечные врачи, которые разводят руками, конские счета за рецепты, таблетки, которые ты выплевываешь, твои ночные приступы... Я уже забыла, когда я спала больше трех часов подряд. У меня волосы лезут клочьями, меня саму трясет от любого шороха!

Я заставил себя снова взять вилку. Картофель успел покрыться сероватой глянцевой плёнкой, а соус загустел, превратившись в клей. Желудок сводило от тошноты, но я знал: если отставлю тарелку, они сорвутся. Мой отказ от еды станет последней каплей для их истрепанных нервов.

— Я стараюсь... — едва расслышал собственный сиплый голос.

Мама лишь горько, безрадостно усмехнулась, качнув головой.

— Этого уже мало, сынок. Наших жизней уже просто не хватает, чтобы перекрыть твою болезнь. Мы растворились в ней. Нас больше нет. Есть только твои психозы.

Ее тихий, выжатый до капли вердикт полоснул по живому сильнее, чем если бы меня ударили. Я ведь действительно выкладывался на максимум. Каждое утро послушно глотал химию, от которой голова весь день оставалась свинцовой. На улице я заставлял себя смотреть строго под ноги — психиатр уверял, что это снижает уровень тревоги. Я послушно считал про себя до десяти всякий раз, когда по затылку разливался ледяной ужас. Так почему они смотрят на меня как на палача?

— Может, стоит увеличить дозировку? — бесцветным, почти безумным тоном спросила мама, глядя куда-то в пространство. Она словно заклинила на этой мысли. — На последнем приеме врач упоминал, что если начнется регресс...

— Да хоть втрое её увеличивай! — резко оборвал отец, и его маска спокойствия наконец дала трещину. Он откинулся на спинку стула, тяжело дыша. — Какой толк, если он саботирует всё? Посмотри на него! Он превращается в овощ, но при этом продолжает ломать комедию. Он сегодня опять разговаривал сам с собой на улице! У меня на работе проверка, у меня крыша едет от стресса, я возвращаюсь домой и что я вижу?!

Я вскинул голову.

— Я не...

— Рот закрой! — вдруг рявкнул он, теряя самообладание.  — Днем меня встретила соседка. Стояла и с этой своей сочувствующей миной спрашивала, не нужна ли нам помощь. Знаешь почему? Она видела, как ты застыл посреди детской площадки и добрых пять минут разговаривал с пустыми качелями. Жестикулировал, улыбался кому-то... Элиас, нас в этом доме уже за чумных держат! Мне стыдно в глаза людям смотреть!

Внутри всё моментально покрылось изморозью. Я отчетливо помнил тот полдень. Но качели не были пустыми. Там сидела маленькая девочка в потрепанном светлом платьице. Она беззвучно раскачивалась, неотрывно смотря на меня. Мне показалось, что она потерялась... А потом я моргнул. И доски качелей сиротливо закачались на цепях в полном одиночестве.

— Там... — воздух застрял в бронхах. — Мне просто показалось...

Отец язвительно, почти истерически хмыкнул. Он медленно поднялся. Стул с противным, режущим слух скрипом отъехал назад. Сердце испуганной птицей ухнуло куда-то в желудок.

Я инстинктивно вжался в спинку своего стула. Отец неторопливо сокращал расстояние. В его глазах была страшная смесь из дикой усталости, бессилия и глухой, накипевшей обиды. Обиды на то, что их жизнь сломана, и сломал её я.

— Посмотри на меня, Элиас.

Я подчинился. Вскинул глаза.

— Здоровый человек в состоянии взять себя в руки и отделить реальность от бреда, — глухо, сдерживая дрожь в голосе, произнес он. Он дышал мне прямо в лицо, и от него пахло алкоголем, сигаретами и тем едким потом, который бывает от запредельного стресса. — А ты даже не пытаешься. Ты просто плывешь по течению, пока мы с матерью тонем! Ты эгоист. Тебе удобно быть больным, потому что с больного никакой ответственности!

— Папа, это неправда... клянусь... я не хочу быть таким...

— Хватит! Замолчи! Избавь меня от своего нытья!

Последнее слово сорвалось на хриплый, яростный вскрик. Отец замахнулся — импульсивно, не контролируя себя, просто выплескивая всю ту лавину бессилия и страха, которая копилась в нём годами.

Хлёсткий удар обрушился на мою щеку. Голову мотнуло в сторону с такой силой, что перед глазами взорвалась ослепительная белая вспышка. В ушах включили невыносимый ультразвук, стул подо мной накренился, и я удержался от падения лишь чудом, намертво вцепившись в край стола. Во рту мгновенно разлился соленый, горячий привкус крови.

Боль догнала сознание чуть позже. Пространство кухни поплыло, словно картинка в неисправном проекторе.

Отец отступил на шаг. Он тяжело дышал, глядя на свою ладонь, и на его лице на секунду промелькнул дикий, животный ужас от того, что он только что сделал. Его самого трясло. Но паника внутри него была сильнее раскаяния, и он тут же закричал, пытаясь оправдать себя, заглушить собственный стыд:

— Посмотри... посмотри, до чего ты меня доводишь! Ты из меня зверя делаешь! Я никогда в жизни никого не ударил, пока ты не начал этот свой цирк!

Я медленно поднял голову. Зрение фокусировалось с трудом. Силуэт отца двоился.

— Прост... прости меня...

Каждое слово давалось с физическим трудом. Нижняя губа опухала, из разорванного уголка рта поползла липкая струйка. Я быстро смахнул ее тыльной стороной ладони. Мне было до безумия стыдно.

— Прекратите это. Оба. У меня сейчас голова лопнет, — голос матери прозвучал со стороны окна неожиданно тихо, сухо и ровно. Она даже не вздрогнула, когда отец ударил меня. В её глазах была абсолютная, космическая пустота человека, у которого выжгли все предохранители эмпатии. Ей было уже всё равно. Лишь бы этот кошмар прекратился. Любым способом.

— Ты каждый раз просишь прощения, Элиас, — изрекла она мертвым, монотонным тоном. — А через час всё начинается заново. Мы не железные. Нас надолго не хватит.

Новый комок перекрыл горло.

— Мама, я правда не хотел...

— Мы знаем, — ее мягкое, безжизненное перебивание ранило глубже отцовского удара. — Ты не виноват. Это всё твоя болезнь. И это самое страшное. Потому что с ней нельзя договориться. От неё нельзя сбежать.

В кухне воцарилась та самая плотная тишина, в которой отчетливо слышно мерное тиканье и редкие капли дождя. В этот миг мне сильнее всего на свете захотелось исчезнуть. Стереть себя из реальности, как ластиком. Чтобы они наконец выспались. Чтобы у них перестали дрожать руки. Чтобы они снова стали нормальными, какими были до того, как я сломался. Наверное... им без меня действительно стало бы легче. Мой мозг был настолько измотан, что я не заметил, как озвучил эту мысль вслух.

— Простите... наверное, было бы лучше, если бы меня вообще не существовало.

Отец резко развернулся. Его лицо перекосило от смеси растерянности и ярости — мои слова попали в его самый  постыдный страх. Ведь в самые черные минуты он, скорее всего, и сам об этом думал, а теперь ему было дико слышать это от собственного сына. Мама лишь медленно, мученически прикрыла веки.

— Не смей говорить такие вещи, — выдохнула она. — Нам и так тошно. Не вешай на нас еще и это.

— Почему? — мой голос предательски сорвался на хрип. — Разве это неправда? Разве вы сами... не устали от меня?

Ответа не последовало. Лишь дождь за окном припустил сильнее, сплошной стеной забарабанив по стеклу, будто пытался скрыть это страшное, подтверждающее молчание.

Я опустил голову. Сил смотреть на родителей больше не оставалось. В груди оседало что-то неподъёмное, сырое и вязкое. Мне до боли хотелось нащупать спасительные слова, но я знал: их просто нет.

Я медленно поднялся из-за стола. Стул с тихим скрипом отъехал назад, и этот звук показался оглушительно громким в повисшей тишине. Осторожно, почти на цыпочках, я сделал несколько шагов к стене и замер рядом с ней, вжавшись плечом в холодные обои. Если молчать, не смотреть им в глаза, не двигаться... может, на этом всё закончится. Может, они просто отпустят меня, и я успею закрыться в комнате, пока никто не передумал.

Отец тяжело выдохнул.

— Ты опять врешь врачам, Элиас. Или нам. Я уже не понимаю.

— Нет... я говорю им всё как есть.

— Врешь, — его шепот вибрировал от бессильной, изматывающей злости. — Ты думаешь, я не вижу, что тебе становится хуже? Что ты саботируешь лечение и перестал принимать таблетки? Ты хочешь окончательно нас со свету сжить?

Я растерянно нахмурился, окончательно теряя нить.

— Но я пил их... Утром, перед чаем.

— Тогда где они?

Вопрос застал меня врасплох. Таблетки... Я ведь правда принимал их. Почти всегда. Но сегодня... Где я оставил этот проклятый серебристый блистер? Я лихорадочно перебирал в памяти хронологию утра, но картинки путались. Наша общая реальность трещала по швам.

— Я... кажется, в шкафчике...

— Не знаешь? — в его голосе прорезалась издевательская, горькая усмешка. — Естественно, ты не знаешь. Потому что твоя болезнь управляет тобой, а ты даже не сопротивляешься.

Отец резко, но уже без прежней ярости, скорее с отчаянием, развернул меня за плечо к себе. Его пальцы больно впились в сустав.

— Посмотри мне в глаза.

Я поднял взгляд. В его зрачках отражался весь тот ад, в котором мы застряли. Там была холодная, вымученная убежденность в том, что я — их персональное проклятие.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, каково это — жить в вечном страхе перед собственным ребенком? Каково просыпаться ночью от того, что ты стоишь над нашей кроватью и смотришь в темноту? Мы не можем тебе верить, Элиас. 

Воздух снова покинул мои легкие. Я вспомнил, как однажды ночью действительно застыл в их спальне, потому что мне показалось, что на груди у мамы сидит что-то тяжелое и черное...

— Я не вру вам... я просто хотел защитить...

— Хватит, — он сжал мое плечо, и его голос окончательно упал до шепота. — Ответь мне только на один вопрос. Почему вчера вечером мать нашла твою недельную норму таблеток из мусорного ведра?

Я непонимающе перевел взгляд с его лица на маму. Она сидела у окна, намертво сцепив пальцы в замок, упорно избегая смотреть в мою сторону. Ее лицо было бледным, как полотно. И в этот момент до меня дошло. Они сошли с ума от этого кошмара точно так же, как и я. Мы все были безумны, каждый по-своему. И что бы я сейчас ни сказал, наш общий приговор уже был приведен в исполнение.

Я попытался сосредоточиться на собственном дыхании, как учил психиатр на сессиях. Медленно вдохнуть, зафиксировать воздух под рёбрами, досчитать до четырёх, так же медленно выдохнуть. Найти глазами любой неодушевлённый предмет и удерживать на нём фокус, пока мысли не перестанут метаться взбесившейся стаей. Обычно заземление помогало. По крайней мере, давало короткую передышку.

Мой взгляд остановился на маме.

Она стояла совсем близко, но между нами словно пролегла глухая невидимая стена в сотню километров. Косые сумерки из окна ложились на её лицо неровными, изломанными полосами, подчёркивая сероватые впадины под глазами. Пряди темных волос, собранных наспех, выбились из хвоста и неопрятно липли к шее, а на виске едва заметно, мелко подрагивала жилка. Я смотрел на неё и вдруг поймал себя на страшной мысли: я совершенно не помню, когда в последний раз видел её счастливой. Не заёбанной бытом, не раздражённой моим присутствием, не измученной бесконечным заполнением медицинских бланков и разборками со страховой. Просто живой и счастливой.

И именно в этот момент реальность вокруг меня снова поплыла.

Сначала показалось, что в глазах просто резко потемнело — обычная реакция сосудов на страх и пощёчину. Очертания кухни размылись, словно кто-то бесцеремонно провёл мокрой ладонью по свежему акварельному рисунку. Я зажмурился, несколько раз судорожно моргнул, надеясь вернуть фокус. Пространство застыло, став непривычно, до звона в ушах, тихим. Шум летнего дождя за стеклом внезапно выключили, будто все внешние звуки разом отбросило на глубину океана.

Я машинально повёл глазами чуть правее, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу. Там не было ничего аномального. Старые настенные часы, деревянная полка с покосившимися банками специй, блёклая занавеска, лениво колыхавшаяся от сквозняка. Самый будничный кухонный пейзаж, который я лицезрел тысячи раз. И всё же внутри липкой смолой разрасталась необъяснимая тревога. Казалось, за этой привычной ширмой скрывается какая-то фатальная, упущенная мной деталь. Стоит всмотреться пристальнее, и я наконец пойму, почему моё тело сводит судорогой. Сердце заколотилось в рёбра, ладони мгновенно взмокли, а липкий могильный холод пополз вверх по позвоночнику.

— Элиас...

Голос матери пробился сквозь толщу невидимой воды. Я не сразу сообразил, что этот звук адресован мне. Я продолжал гипнотизировать взглядом угол у холодильника, сильнее хмурясь оттого, что ощущение чужого присутствия становилось почти осязаемым. Оно не имело формы, не издавало звуков. Я никого не видел. И эта пустота пугала сильнее любого монстра. Словно под тонкой кожей привычного мира шевелилось что-то бездонное и бесконечно настоящее.

— Элиас! — на этот раз её голос резанул по ушам гораздо громче.

Я резко вздрогнул, выныривая на поверхность. Оцепенение испарился так же внезапно, как и накатило. Кухня моментально заполнилась привычным шумом: шуршанием капель по подоконнику, мерным тиканьем ходиков, утробным гулом компрессора. Всё вернулось на свои места. Вот только родители уже смотрели на меня с каким-то мёртвым выражением лиц.

— Опять, — тихо, почти шёпотом произнёс отец. В его тоне больше не было ярости, только бескрайняя, выжженная пустыня утомления. — Ты опять куда-то ушёл от нас.

Внутри меня всё медленно сжалось в крошечную точку.

— Нет... я просто... задумался.

Я отчаянно хотел объяснить. Правда хотел. Но в ту же секунду осёкся, понимая, что сам не в состоянии сформулировать, где только что лазил мой разум. Любые слова сейчас прозвучали бы как дешёвая, заезженная отговорка сумасшедшего. Я слишком часто скармливал им эти «мне показалось», «я просто устал», «я больше не буду». Слишком много раз давал клятвы быть внимательнее, пить дозировку вовремя, не оборачиваться на тени в коридоре. Каждый раз мне наивно казалось, что этой декларации намерений хватит, чтобы починить нашу жизнь, вернуть её в то благополучное «раньше». Только правда заключалась в том, что я уже не помнил, каким это «раньше» было на вкус.

Отец утомлённо прикрыл веки и медленно, с хрустом провёл ладонью по лицу. В его жестах сквозило тотальное, парализующее бессилие человека, который годами пытается склеить разбитую в пыль вазу. И это спокойствие пугало меня куда сильнее недавнего удара. Когда отец взрывался, финал наступал быстро: хлёсткая ругань, затрещина, грохот посуды — и инцидент исчерпан. Но когда он становился таким — тихим, покорным и бесконечно усталым, — за этим всегда следовало то, от чего не было спасения.

— Ты даже не слышишь, что мы тебе говорим, — произнёс он, не сводя с меня потухших глаз. — Мать выворачивает перед тобой душу, пытается достучаться сквозь твой бред, а ты опять отключаешься и смотришь сквозь нас. Словно нас вообще не существует.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но связки онемели. Он попал в самую цель. На эти несколько секунд я действительно вычеркнул их из реальности. Не назло. Оно произошло само, без моего согласия. И от этого открытия по затылку побежали мурашки. Если я перестал контролировать собственные отключки сознания... какие ещё куски своей жизни я упускаю прямо сейчас?

— Простите... — я опустил голову, не выдержав его взгляда. — Я не хотел.

— Вот именно, — эхом отозвался отец. — Ты никогда ничего не хочешь. Не хочешь доводить мать до нервных срывов. Не хочешь видеть своих призраков. Не хочешь заставлять нас тратить все деньги на клиники. Не хочешь превращать наш дом в режимный объект. Но это всё равно происходит, Элиас. Каждый божий блять день.

Его ровный, лишённый эмоций голос вбивал гвозди мне прямо под рёбра. Вина затапливала лёгкие, вытесняя кислород. Мне вдруг до тошноты захотелось переиграть этот проклятый вечер. Отмотать время назад, к моменту, когда мы только сели за стол. Демонстративно выпить эти чёртовы таблетки у них на глазах. Найти другие слова. Замолчать. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы стереть это мёртвое, измождённое выражение с лиц самых близких людей.

Я сделал осторожный шаг вперёд. Всего один.

— Пап... Мам... Я правда стараюсь. Я клянусь, я всё понимаю. Давайте... давайте я буду чаще ложиться на амбулаторный контроль? Буду пить двойную норму. Я заведу блокнот, буду записывать каждую капсулу, вы будете сами проверять утром и вечером. Хотите... хотите, я вообще перестану выходить во двор? Ни шагу из дома один, обещаю!

Я запнулся, лихорадочно хватая ртом воздух и пытаясь придумать ещё какую-нибудь уступку, которая вернула бы им покой.

— ...Я буду сидеть в комнате. Только не смотрите на меня так.

В кухне снова воцарилась тяжёлая тишина. Отец медленно, ищуще повернул голову к матери. Она упорно избегала его взгляда, уставившись в столешницу. И в этом их безмолвном переглядывании я прочитал свой приговор. Насчёт блокнотов и дозировок никто уже не думал. Они всё решили задолго до того, как блистер упал на стол. Им просто нужно было озвучить это решение.

Отец тяжело, со свистом выдохнул и отошёл к окну. Несколько секунд он тупо гипнотизировал тёмное стекло, по которому хлестал дождь, после чего негромко обронил:

— Знаешь... я всё чаще ловлю себя на мысли, что мы здесь больше не живём. Мы не семья, Элиас.

Я непонимающе нахмурился, глядя на его сгорбленную спину.

— Мы просто обслуживающий персонал при твоей шизофрении. Существуем от одного твоего психоза до другого. Просыпаемся с одной-единственной мыслью: устроит ли наш сын сегодня шоу с призраками или даст поспать? Боимся оставить тебя на пять минут наедине с ножом. Мы не разговариваем о будущем. Не смеёмся. Все наши ресурсы, все нервы, вся жизнь сливается в бездонную воронку твоей головы.

Последние слова ещё вибрировали в воздухе, когда отец резко, рывком развернулся. Всё произошло слишком быстро. Его пальцы намертво сомкнулись на вороте моей футболки, с силой дёрнув меня на себя. Плотная ткань больно впилась в кадык, напрочь перекрывая доступ к воздуху, а кухонный гарнитур перед глазами опасно накренился. Я чисто инстинктивно вскинул руки вверх — вовсе не для того, чтобы дать сдачи или оттолкнуть его. Это был слепой биологический рефлекс удушаемого существа, пытающегося ослабить хватку на горле, чтобы сделать хотя бы микроскопический глоток кислорода.

Я судорожно вцепился в его запястье, дёрнул на себя, пытаясь хоть немного ослабить давление. Рука сорвалась, ладонь метнулась в сторону и с глухим шлепком задела его по щеке.

Я даже не сразу понял, что произошло.

Удар получился случайным. Неловким. Скорее следствием паники, чем осознанным движением. Но именно этого оказалось достаточно. Что-то в его лице изменилось. Глаза потемнели, челюсть болезненно напряглась, а пальцы на моей футболке сжались ещё сильнее. Моё отчаянное движение он воспринял совсем иначе.

Именно этот случайный удар сорвал у отца последние предохранители.

— Вот! — почти сорвался на крик он, окончательно растеряв своё измученное спокойствие. — Видишь?! Он опять бросается! Даже сейчас! Он невменяем!

Я растерянно переводил взгляд с него на материнскую фигуру, судорожно пытаясь протолкнуть воздух в зажатые спазмом бронхи. В черепе шумело так, словно туда пустили товарный поезд. Мне хотелось закричать, объяснить, что я просто испугался, что мне нечем было дышать, но горло сковал спазм, и наружу выдавился лишь жалкий, хриплый сип:

— Я... я не... хотел...

— Хватит! Прекратите это!

Мама вскочила с места так резко, что стул с грохотом перевернулся, ударившись о кухонный шкаф. Несколько секунд она просто стояла, тяжело дыша и прижимая ладони к вискам, словно у неё самой сейчас лопнет черепная коробка. Затем она сделала шаг к отцу и судорожно вцепилась в его запястье, заставляя опустить руки.

— Прошу тебя... остановись. Ты сам не свой. Нас обоих сейчас закроют вместе с ним.

Отец даже не повернулся к ней. На его лбу вздулись багровые вены, а кулаки продолжали мелко подрагивать.

— Ты сама слышала, что психиатр говорил ! — его голос вибрировал от какого-то глубинного, панического ужаса. — Он перестал дифференцировать реальность! Сегодня ему кажутся пустые качели, завтра ему покажется, что мы замышляем против него заговор! А если у него случится приступ, когда мы будем спать?! Ты хочешь дождаться, пока он нас подушками передушит?!

Последний вопрос повис в воздухе удушливым ядовитым газом. Внутри меня всё с тихим шорохом осыпалось в пепел.

Они действительно меня боятся.

Эта истина оказалась настолько оглушающей, что я перестал ощущать саднящую боль в горле. Перед глазами калейдоскопом закрутились десятки мелких странностей последнего времени, которые я списывал на их усталость или плохой характер. Отец больше не звал меня в гараж перебирать движок и перестал оставлять на кухонном столе свой охотничий нож. Мама начала запирать дверь их спальни на ночь на задвижку — я несколько раз слышал этот сухой щелчок, когда ходил пить воду. 

Они не просто устали. Они уже давно жили в одном доме с потенциальной угрозой. Опасались меня, как дрессированного, но непредсказуемого хищника.

Я медленно опустил руки вдоль туловища. Перестал сопротивляться, сжался.

Если честно, в ту секунду мне самому стало до безумия страшно. Не из-за отцовской истерики. А из-за того, что какая-то здравая, холодная часть моего разума тихо шепнула: «А ведь они правы». Если моя память уже стирает минуты и выкидывает таблетки в мусор, то где гарантия, что в следующую фазу обострения я не сделаю что-то непоправимое? Врачи ведь постоянно твердили о рисках прогрессирующего психоза. Может... они просто защищают свои жизни от монстра, в которого я постепенно превращаюсь?

Наверное, именно поэтому, когда отец с силой толкнул меня в плечо, я даже не попытался удержать равновесие. Моя спина с глухим стуком врезалась в стену, остатки воздуха выбило из лёгких, а перед глазами заплясали яркие фосфорические пятна. Я сполз по обоям и остался сидеть на полу, хватая ртом воздух, совершенно не понимая, почему дышать в этом доме стало так трудно.

Сквозь плотный ватный шум в ушах доносились приглушённые, сорванные голоса родителей. Мама говорила что-то на повышенных тонах, её голос срывался на глухие рыдания, отец отвечал резко, короткими рублеными фразами, но до моего сознания долетали лишь рваные куски: «...клиника...», «...прямо сейчас...», «...я больше ни минуты не выдержу...».

В какой-то момент этот кухонный гул резко оборвался сухим щелчком .

Я приоткрыл глаза. Мама стояла у настенного аппарата, прижав трубку к уху. Её пальцы судорожно, до белизны костяшек сжимали пластик. Она набирала номер, который в нашем доме знали наизусть все трое. Номер нашей районной психиатрической больницы. Номер отделения неотложной госпитализации.

— Да... Здравствуйте, — её голос был мертвенно-холодным, выжатым до капли. Она говорила так, словно зачитывала сухую сводку происшествий. — Это говорит Анна Кларк. Да, по поводу Элиаса. У нас... регресс. Да, отказ от медикаментов, галлюцинаторный синдром, вспышка агрессии... Мы не справляемся. Пришлите, пожалуйста, машину. Да. Мы ждём.

Трубка со стуком легла на рычаг. Мама медленно повернулась к отцу, даже не взглянув в мою сторону.

— Уведи его в комнату, — тихо бросила она. — Чтобы к приезду санитаров он был собран.

Я почувствовал, как меня грубо, рывком поднимают за предплечье. Ноги не держали, колени подгибались, как тряпичные, но отец не обращал на мою слабость никакого внимания. Он молча, с хмурым остервенением потащил меня к комнате, намертво зафиксировав мою руку чуть выше локтя. Я несколько раз спотыкался , едва не пробивая головой углы, но его хватка лишь сильнее въедалась в мою кожу. Всё происходило в зловещей, камерной тишине. 

Внутри меня при этом не было ни паники, ни злости. Наоборот, по телу разлилось странное, тупое облегчение. Стационар так стационар. Я привык. За последние несколько лет это происходило стабильно раз в четыре-пять месяцев. Белые стены, глухие окна, строгий график, горькие капли с ложки под присмотром санитаров и абсолютная, стерильная безопасность. Там я точно никого не напугаю. Там мне не перед кем будет извиняться. Там у родителей наконец-то появится шанс поспать всю ночь без задвижек на дверях.

Возле двери моей комнаты отец наконец остановился. Несколько секунд он просто замер, тяжело дыша и не разжимая пальцев, будто собирался сказать что-то напоследок. Но нужных слов у него тоже не осталось.

Он резко, с натужным скрипом распахнул дверь и сильным, брезгливым толчком в спину втолкнул меня внутрь спальни.Я не удержался на ногах и, отлетев назад, с глухим ударом врезался грудью в угол шкафа. Воздух мгновенно выбило из лёгких. Только после этого ноги подкосились окончательно, и я рухнул на колени, жадно хватая ртом воздух. Сзади с оглушительным, хлёстким грохотом захлопнулась тяжёлая створка. И почти сразу в замочной скважине провернулся ключ. 

Из-за двери ещё доносились приглушённые шаги отца, хлопанье шкафов, приглушённый плач мамы, собирающей мои вещи в дежурную сумку, но все эти звуки быстро вязли в толстом дереве обшивки. Наш дом снова погружался в свою привычную, страшную тишину. Тишину, в которой мне оставалось только ждать стука колёс медицинской машины во дворе.

Не знаю, сколько прошло времени — десять минут или час. В такие вечера время превращалось в вязкое ожидание. 

 Наверное, стоило умыться и найти аптечку в письменном столе, но я не двигался. Не видел смысла. Синяки всё равно не спрячешь, а в больнице завтра ничего объяснять не придётся — для санитаров это привычный фон.

Я подтянул рукав футболки. На бледном предплечье уже темнели следы от пальцев отца. Я рассеянно провёл по ним и неожиданно поймал себя на мысли, что совсем не злюсь.

 Плечо ныло, а под веками защипало. Но слёз не было. Я сидел в темноте и безуспешно пытался вспомнить, когда мама обнимала меня просто так — не по совету психолога, а просто потому, что ей этого хотелось. 

За окном ровно шумел дождь. Измученные веки наливались свинцом. Я несколько раз моргнул и снова уставился на дверь, которую родители запирали после каждой ссоры. Человек действительно ко всему привыкает. Даже к собственной изоляции.

Поэтому, когда внизу с силой хлопнула входная дверь, я даже не сразу поднял голову — решил, что отец вышел покурить. Но почти сразу раздались быстрые шаги и резкий, незнакомый женский голос. Он был настолько громким, что эхом разнёсся по дому.

Я нахмурился. Родители никого не ждали. Для больничной машины было слишком рано, да и санитары так себя не ведут. Следом раздался мужской голос. Незнакомцы говорили напористо, перебивая отца, и впервые в его ответах я услышал растерянность. В его голосе не осталось прежней стали.

Я медленно поднялся, опираясь о стену. Сердце забилось быстрее. Эти люди пришли не к родителям. Они ворвались в дом ради кого-то другого.

И секундой позже прокатился яростный женский крик:

— Где, блять, мой Элиас?!