Песнь забвения

Детские слёзы иссякают незаметно. Со временем способность плакать исчезает так же безвозвратно, как и силы злиться, кричать или отчаянно доказывать свою правду человеку, который изначально затыкает уши. Остаётся лишь тягучее ожидание — будто в душном воздухе перед грозой, когда всё вокруг замирает и ты точно знаешь: сейчас ударит.

Щека вспыхнула новой волной пульсирующей боли. Ссадина на скуле была свежей, разбитая губа саднила, а во рту стоял стойкий металлический вкус.

Я подтянул колени к груди и уставился на старую, выкрашенную в блёклый белый цвет дверь. Возле латунной ручки давно облупилась краска, а в нижнем углу сияла глубокая вмятина. Несколько лет назад я пытался вырваться отсюда силой. Мне наивно казалось: если закричать громче, забарабанить кулаками — кто-нибудь обязательно придёт и поймёт, какой кошмар тут творится.

Никто не пришёл. Даже соседи предпочли оглохнуть.

Я провёл пальцем по запястью, нащупывая свежие полумесяцы от ногтей. Опять расковырял кожу — я всегда так делал, когда пытался собраться с мыслями. Внешняя боль осязаемее, понятнее и проще того, что крутилось в моей голове.

За окном мелко стучал дождь. Я зажмурился, позволяя памяти утянуть себя назад — туда, где сегодняшняя беда только начиналась.

На кухне монотонно гудел холодильник. Из коридора доносилось тиканье часов. Я сидел, сгорбившись над тарелкой, и механически ковырял остывшее пюре. От одного его вида к горлу подступала тошнота.

Отец сидел напротив, тяжело навалившись грудью на край стола. Воспалённые веки, тёмная щетина, расстёгнутый ворот рубашки. От него пахло сигаретным дымом, сыростью и мятной жвачкой.

Мать смотрела в остывший чай, сжав кружку обеими руками. Она казалась совсем маленькой — будто за день из неё выпустили весь воздух.

Отец вытащил из кармана висевшей на стуле куртки тяжёлый предмет и с металлическим лязгом бросил его на стол.

Большие кухонные ножницы. Те самые, с чёрными пластиковыми ручками, которые я три дня назад перепрятал из ящика к себе под матрас. Они проехали по скатерти и ткнулись концом в мою тарелку.

— Узнаёшь? — тихо спросил отец. — Мать сегодня меняла у тебя постель. Они лежали прямо под подушкой. Раскрытые. Ты можешь мне объяснить, Элиас, зачем тебе под головой ножницы?

— Я... просто...

— Ты с ними спал! — подался он вперёд. — Ты спишь с открытым лезвием под ухом! Для кого это? Для меня? Для матери?!

— Нет! — выкрикнул я, вжимаясь в спинку стула. — Нет, папа, клянусь!

— Зачем они тебе?!

— Они приходят! — вырвалось у меня, и я сжал голову руками. — Это не просто тени! На маме тогда тоже... оно сидело на ней! Я взял их, чтобы отрезать... чтобы просто иметь хоть что-то в руке! Я не хотел ничего сделать вам!

В комнате повисла тишина. Мама опустила кружку. Её пальцы дрожали, и фарфор тихо звякнул о стол.

— Ты прятал оружие, — выговорила она, остекленевшим взглядом смотря на ножницы. — Ты всё это время держал его рядом.

— Это не оружие! Я боялся!

— Мы все здесь боимся! — гаркнул отец. — Мы больше так не можем, Элиас. Я шестой год не сплю нормально. Просыпаюсь от каждого шороха. Ты хоть понимаешь, во что превращаешь нашу жизнь?!

— Прости... — вырвалось у меня.

— За что?! За то, что жизни нам не даёшь? Или за то, что сегодня с пустыми качелями на площадке разговаривал? Соседка всё видела!

— Там была девочка... — прошептал я. — Я думал, она потерялась.

— Там никого не было! — от его крика ложки в сушилке жалобно зазвенели.

Мать закрыла глаза и прижала пальцы к переносице:

— Не начинай... Только не кричи, пожалуйста.

— А что мне делать?! — отец резко повернулся к ней. — Обнять его? Погладить по головке, чтобы в следующий раз он привёл свою мёртвую девочку к нам домой?!

Словно откликнувшись на его слова, угол кухни над головой отца начал меняться.

Воздух там загустел. Из щели между шкафом и потолком вытек густой, смолисто-чёрный дым. Он медленно сползал вниз, разрастаясь тяжелой тучей прямо над отцовскими плечами.

Я замер, не в силах оторвать взгляд. Оно шло к нему.

— Элиас? — донёсся сухой голос отца, но я его почти не слышал.

Дым вытянулся, формируя некое подобие костлявой, длинной руки. Она опускалась к шее отца.

— Уйди... — выдохнул я, сползая по стулу.

— Что ты там шепчешь?!

Чёрная масса рванула вниз, прямо мне в лицо. В ушах прорезался чужой ледяной шепот: «Избавься от него. Выпусти меня. Избавься...»

— ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! — в ужасе закричал я.

Я вслепую махнул обеими руками, пытаясь рассечь дым, оттолкнуть тьму, лезущую прямо в глаза. Пальцы обожгло холодом, а в следующую секунду кулак во что-то врезался.

Хлёсткий звук.

Тьма лопнула, как мыльный пузырь, и я вывалился обратно на кухню.

Отец стоял рядом. Он только что нагнулся, собираясь встряхнуть меня, но мой взмах пришёлся ему прямо по щеке. На его лице застыл дикий шок.

Я задышал часто и рвано, уставившись на свою ладонь.

— Я... я не... Там был дым... Папа, прости!

Отец медленно повернул голову обратно. На его щеке надувалось красное пятно. Глаза налились дурной кровью.

— Ты опять не выпил таблетки? — выговорил он тихим шипением.

— Выпил! Утром! — в ужасе закричал я. — Я правда пью их!

— Врёшь.

Удар с размаху обрушился на мою щёку. Голову мотнуло, и я со скрежетом вылетел со стула, больно ударившись  боком о стену. Во рту разлился солёный вкус меди.

Отец стоял, тяжело дыша.

— Ну вот, — выдохнул он. — Посмотри, до чего ты нас довёл.

— Прости... Я не специально...

— Всё, — чеканно произнесла мама.

Этого номера не было в справочниках. Доктор Вуд написала его от руки на обороте визитки и велела звонить, если я снова стану «неуправляемым». После прошлого такого звонка я провёл остаток зимних каникул за высоким забором её частной клиники.

От одного воспоминания меня затрясло. Перед глазами всплыл тесный кабинет без окон, доктор Вуд с неизменной мягкой улыбкой и её долгие сеансы, ломавшие меня пополам. «Никаких теней нет, Элиас. Единственная опасность в этом доме — ты сам». А за дверью уже ждали санитары — разжать челюсть, выкрутить руки, загнать под кожу обжигающий укол, превращающий мысли в мутную серо-белую жижу.

— Доктор Вуд? — голос матери в телефонной трубке звучал ровно и безжизненно. — Это Анна Кларк. У Элиаса снова началось. Он спрятал в комнате ножницы, а только что набросился на отца... Да, всё именно так, как вы предупреждали. Он отрицает болезнь и снова твердит о существах.

— Мам, пожалуйста... — голос сорвался, я вцепился пальцами в край футболки, пытаюсь унять дрожь. — Только не к ней. Я буду пить всё, что скажете! Можете запереть меня, забрасывать лекарствами, проверять рот... Я вообще не буду выходить из комнаты! Только не туда.

Отец стоял передо мной как стена. Лицо побледнело, но он не отступил ни на шаг.

— Элиас, прекрати.

— Я признаю! — Я попытался заглянуть ему в глаза, чувствуя, как колени предательски подгибаются. — Пап, их нет! Слышишь? Я всё придумал! Доктор Вуд была права, я больной! Только не отдавайте меня ей... Пожалуйста, я не выдержу ещё раз.

— Это защитная реакция, Элиас, — тихо произнесла мама, не сжимая трубку так крепко, что побелели костяшки. — Ты пытаешься спрятаться от того, что слишком страшно признать.

— Я не боюсь признать! Я боюсь её!

— Прости, сын, — отец отвёл взгляд, но с дороги не сошёл. — Правда, прости. Но так будет лучше. И для тебя, и для всех нас.

— Да, доктор, — отвернулась мама. — Мы не можем гарантировать безопасность. Приезжайте.

Она опустила трубку на рычаг.

— Уведи его, — сказала она отцу, не глядя на меня. — Я соберу вещи.

Отец жестко сжал моё предплечье. В коридоре мы прошли мимо их спальни. На дверной раме блестела свежая металлическая задвижка. Щелочки замка по ночам, исчезнувшие ножи, отцовские ключи в его кармане... Они боялись меня уже давно. Устали и боялись.

У моей комнаты отец распахнул дверь и толкнул меня в темноту.

За спиной с глухим стуком захлопнулась дверь, и в замке сухо повернулся ключ.

Я сполз на пол. Впереди снова были белые стены, горькая химия и окна с блокираторами. На предплечье уже темнели синяки от отцовской хватки. В груди глухо заныло, но слёз не было — внутри осталась только выжженная пустота.

Я сидел в темноте, слушая, как за окном мелко стучит дождь. Время превратилось в вязкую жижу. Оставалось лишь ждать, когда по потолку скользнут синие отблески мигалок.

Не знаю, сколько прошло — десять минут или полчаса.

Когда внизу хлопнула входная дверь, я даже не поднял головы. Решил, что отец вышел покурить. Но вслед за этим донёсся тяжёлый треск выбитого замка и звон разбитого стекла.

Я замер, переставая дышать. Врачи не выбивают двери.

Внизу раздались быстрые, чеканные шаги и резкий женский голос. Он был настолько громким и властным, что эхом разнёсся по всему дому. Следом вмешался мужской — низкий, прокуренный.

Незнакомцы говорили напористо. И впервые в жизни я услышал в ответах отца растерянность. Пропала вся его бытовая сталь. Он заикался, что-то отчаянно доказывал, но его бесцеремонно перебивали.

Я медленно поднялся, опираясь ладонью о стену. Сердце забилось часто и больно.

Прямо за запертой дверью моей комнаты воздух снова начал сгущаться, натягиваясь, как струна. А секундой позже снизу, перекрывая испуганный вскрик матери и отцовский лепет, прокатился яростный женский крик:

— Где, блядь, мой Элиас?!