Пролог
Город умирал медленно. Не так, как уходят люди — не коротким судорожным вдохом, не последним хриплым криком, за которым мгновенно наступает милосердная, глухая тишина. Его агония растянулась на мучительные часы, превращая некогда величественную столицу в гигантский, бьющийся в конвульсиях костер. Невидимый, безжалостный палач методично, вскрывал то, что возводилось и оберегалось десятками поколений.
Рушились каменные кружева фасадов, оплывали свинцом и рушились внутрь себя мощные, казавшиеся вечными своды соборов. Выгорали дотла тесные, прижимающиеся друг к другу кварталы ремесленников, где воздух веками был пропитан уютными, мирными запахами печеного хлеба и досужих сплетен. Теперь у этого воздуха остался лишь один вкус — тяжелый, удушливый шлейф горелой плоти, раскаленного докрасна камня и абсолютной, выжигающей изнутри безнадежности.
Огонь стал единоличным, полноправным хозяином этих мест. Шпили великих храмов, еще на рассвете гордо пронзавшие облака, теперь превратились в колоссальные факелы, рассыпающие искры. Древние, шитые золотом знамена королевства осыпались на мостовую серым, невесомым снегом пепла, унося с собой в полное небытие гербы великих родов, чья летопись насчитывала долгие столетия побед и союзов.
Небо, затянутое плотной, маслянистой копотью, окончательно потеряло границы между ночью и днем. Оно превратилось в низкий, душный саркофаг. Страшный, противоестественный свет заливал площади, превращая тени людей в уродливых, вытянутых чудовищ.
А колокола всё продолжали звонить.
Когда-то, в другой, почти позабытой жизни, их гул был чистым и ясным пульсом этого города. Языки колоколов бились о раскаленную бронзу безумно, хаотично, без ритма. Город, словно смертельно раненное животное, бил во все колокола сразу, из последних сил умоляя равнодушные небеса взглянуть вниз, заметить его страдания. Но небеса оставались безучастны, затянутые глухой стеной дыма.
По улицам, превратившимся в настоящие лабиринты из огня и падающих обломков, метались те немногие, кто еще мог бежать. Паника лишила их разума, оставив лишь животный инстинкт. Кто-то, окончательно обезумев от горя, прижимал к груди пустой, грязный сверток ткани, отказываясь верить, что ребенок внутри уже давно не дышит, задохнувшись в дыму. Кто-то, обжигая руки до костей, пытался вытащить из горящих лавок семейные реликвии , становясь легкой, секундной добычей .
Но были и те, кто просто застыл посреди этого хаоса. Они стояли на коленях прямо посреди тлеющих углей — безмолвные статуи из плоти и крови с пустыми, выгоревшими глазами, в которых навсегда погас человеческий смысл. Для них страх перестал быть просто эмоцией .
И именно сквозь этот шум пришли они.
Черные силуэты двигались сквозь стену огня с пугающей, неестественной грацией, которая не могла принадлежать обычным смертным. Их тяжелые доспехи, покрытые слоями запекшейся, почерневшей крови и въевшейся гари, казались не надетым защитным снаряжением, а частью их собственного, измененного магией естества. В узких, хищных прорезях шлемов мерцало нечто такое, от чего любой живой человек инстинктивно, на уровне древних рефлексов, хотел отвести взгляд — нечто чуждое, абсолютно лишенное теплой искры жизни.
Эти существа не убивали ради ярости, они не упивались местью и не издавали победных кличей. Они шли сквозь бушующее пожарище методично и спокойно.Каждый взмах их длинных клинков был безупречен, экономен и нес с собой быструю, безликую смерть.
Земля под ногами дрогнула.
Сначала это была едва уловимая, тонкая вибрация. Но затем последовал удар. Чудовищной силы толчок пришел откуда-то снизу, из самых недр измученной земли. Величественный свод собора Святого Ардена — главной святыни королевства — с тяжелым, болезненным стоном пошел глубокими зигзагами трещин. Вековые гранитные колонны, державшие этот купол, начали крошиться, осыпая площадь каменной крошкой.
Гигантская мраморная статуя Первого Короля, возвышавшаяся над главными воротами, покачнулась. Она на мгновение словно замерла в нерешительности, , а затем с оглушительным ревом рухнула вниз, разбиваясь в мелкую пыль на площади. А следом за этим всё небо над городом расколол такой грохот, что он заставил мгновенно замолчать даже треск горящих столетних балок и крики умирающих.
На разбитой площади, прямо посреди обломков дворцовых арок, расколотых плит мостовой и обезображенных тел павших рыцарей Королевской Гвардии, стоял мужчина. Горячий, пропитанный искрами ветер яростно трепал его тяжёлый военный плащ. Ткань давно напиталась чужой кровью настолько сильно, что затвердела, а густые чёрные волосы беспорядочно метались под порывами ветра. Лишь его глаза оставались неподвижными — пронзительно-голубыми, холодными и до жути спокойными, словно вокруг не лежали сотни мёртвых.
Это был Ваилот. Его звали «Щит Короны», им пугали врагов и обнадеживали плачущих детей. Теперь это имя стерлось, превратившись в жестокое клеймо, в презрительную кличку, которую выплевывали с ненавистью — «Цепной Пес».
Его меч, исписанный сотнями глубоких трещин и сколов, едва удерживался в раненых пальцах. Каждое минимальное движение отзывалось в теле Ваилота вспышкой невыносимой боли, каждый вдох давался с колоссальным трудом, превращаясь в отдельную, самостоятельную борьбу за выживание. Его доспех был пробит в нескольких местах, сквозь щели сочилась темная жидкость, но Ваилот не падал. Он прочно вжимался сапогами в растрескавшийся гранит.
Из плотной, клубящейся дымной завесы, что отделяла площадь от горящих королевских садов, медленно выступила вторая фигура.
Тёмная мантия этого человека была расшита сложными серебряными символами древнего, давно позабытого языка. Подол ткани двигался плавно, почти не касаясь обугленной мостовой. Рядом с этим человеком неестественным образом затихал яростный ветер, отступало бушующее пламя, и даже копоть оседала на землю. Словно само материальное мироздание, подчиняясь древним законам страха, брезгливо и испуганно сторонилось его присутствия.
Мерэус. Последний наследник древней магии. Величайший разум своего поколения, легенда, ставшая для всего живого самым страшным, неотвратимым проклятием.
Он совершенно не изменился внешне с их последней встречи. Те же правильные, аристократичные черты бледного лица, тот же едва заметный, спокойный и холодный изгиб тонких губ, который раньше многие принимали за мудрость. Вот только глаза... Глаза Мерэуса, в которых когда-то отражалось высокое дневное небо и блеск научных открытий, теперь превратились в пустые, бездонные чаши. Они были до краев наполнены мертвенным, холодным магическим огнем.
Они остановились ровно в шаге друг от друга. В ту же секунду весь остальной мир вокруг них словно перестал существовать. На этой площади остались только двое мужчин, чьи жизни и судьбы когда-то, в далеком и светлом прошлом, были переплетены так тесно, как переплетаются корни вековых деревьев, растущих из одной земли.
Мерэус едва заметно, уголком губ, улыбнулся. В этой мягкой улыбке крылось столько горького, почти пугающе человеческого сожаления, что оно ранило измученную душу Ваилота сильнее, чем любой клинок, выкованный из темной стали.
— Посмотри внимательно, Ваилот.
Голос Мерэуса прозвучал удивительно негромко. Но каким-то непостижимым, магическим образом он идеально четко прорезал весь гул и грохот идущей вокруг битвы, раздавшись прямо в голове рыцаря. Мерэус медленно, плавным движением развел руки в стороны, словно гостеприимный хозяин, приглашая старого друга лично взглянуть на финальную агонию столицы.
— Посмотри на всё это. Твой великий король, которому ты присягал на коленях, мертв в своем тронном зале. Твои непобедимые рыцари лежат в грязи и пыли, превратившись в бесформенные груды железа. Люди... те самые жалкие люди, которых ты когда-то поклялся защищать ценой собственной жизни , прямо сейчас превращаются в серый пепел под нашими ногами. Всё закончилось, Ваилот. Империя пала.
Горячий ветер снова рванул край его мантии, и свет в глубине глаз мага на мгновение вспыхнул ярче, затапливая зрачки.
— Я ведь предупреждал тебя, — добавил Мерэус совсем тихо, почти шепотом. В его интонациях не было ни капли злорадства, ни грамма дешевого триумфа. Так говорят не заклятому врагу, празднуя победу. — Я часами говорил тебе, что этот мир изначально порочен и обречен. Что люди — в своей массе — никогда не изменятся, сколько бы шансов им ни давали. Что рано или поздно, ведомые своей жадностью и глупостью, они уничтожат абсолютно всё, к чему прикоснутся. Я лишь ускорил то, что они сделали бы сами через сотню лет.
Ваилот упорно молчал. Он не произнес ни слова в ответ, но костяшки его пальцев, до судорог сжимавших рукоять меча, побелели так, что кожа на них натянулась до предела.
Мерэус несколько бесконечно долгих секунд пристально изучал его изможденное лицо. А затем маг едва заметно, разочарованно качнул головой — этот жест был полон такой многолетней, накопленной на самом дне души горечи, что её невозможно было подделать.
— Ты всё еще пытаешься их спасти. Даже сейчас, когда спасать буквально некого, — в голосе Мерэуса сквозила такая колоссальная, вековая усталость.— Ты всегда слишком сильно цеплялся за свою глупую человечность, Ваилот. Надеялся, что она спасет тебя от тьмы.
Он сделал полшага вперед, и знаки на его мантии вспыхнули ровным серебром. Каждое его слово, казалось, с мясом вырывалось из самой глубины той души, которую он сам когда-то сознательно похоронил под толщей запретных знаний.
— Но мы больше не люди, Ваилот. Мы переросли этот мелкий вид. Мы стали силой, способной менять эпохи. Пора признать это.
Ваилот впервые за всё время разговора медленно, с трудом поднял свой тяжелый взгляд. Его глаза, воспаленные от дыма , встретились с глазами мага. Он смотрел на Мерэуса так, будто видел перед собой вовсе не смертоносного врага, а собственное искаженное отражение, от которого он слишком много лет пытался отвернуться.
— Нет, — хрипло, надломленно отозвался рыцарь. — Мы были людьми. И оставались ими. Это только ты... лично ты решил взять и перестать быть одним из нас. Ты выбрал одиночество среди руин.
Тишина, которая мгновенно последовала за этими словами, была поистине оглушительной. И на один краткий, неуловимый миг идеальное, бледное лицо Мерэуса дрогнуло. Едва заметно, на долю миллиметра, напряглись мелкие мышцы у глаз, губы превратились в тонкую линию.
Любой другой человек, любой случайный свидетель или враг ни за что в жизни не заметил бы этой мимолетной перемены. Но не Ваилот. Он знал эти черты лица слишком хорошо — возможно, даже лучше, чем свои собственные. Он помнил их с тех самых пор, когда на их лицах не было ни одной капли чужой крови, ни одного боевого шрама, а была лишь беззаботность, свойственная чистой юности.
И сквозь багровую пелену умирающей столицы перед глазами Ваилота с чудовищной силой вспыхнуло совершенно другое небо.
Тот день был пропитан солнцем. Теплый, ласковый летний ветер лениво гулял вдоль песчаного берега реки, путаясь в длинных, опускающихся до самой воды ветвях плакучих ив. Прозрачная, чистая вода мягко скользила между гладкими, нагретыми солнцем камнями, идеально отражая в себе пушистые белые облака. Это был мир, полностью состоящий из яркого света, сочной зелени и абсолютного, непоколебимого покоя.
Они сидели у самой кромки воды, сбросив тяжелую обувь. Они были молоды, глупы и соревновались в том, чей плоский камень сделает больше прыжков по зеркальной глади реки.
— Ты определенно жульничаешь, — буркнул тогда пятнадцатилетний Мерэус, раздраженно и ревностно наблюдая за очередным идеальным броском Ваилота. Его собственный камень утонул, едва коснувшись воды во второй раз.
— Я не жульничаю. Я просто правильно держу кисть и бросаю камень, — рассмеялся молодой Ваилот, вытирая руки о штаны.
— Нет, ты точно используешь какую-то скрытую семейную технику, — Мерэус закатил глаза, с глухим вздохом повалился спиной прямо в высокую траву и уставился в бесконечную синеву неба. — Знаешь... Я много читал в последние дни. Люди всегда боятся того, чего не могут понять. Они видят силу — и пугаются её. А потом, когда страх переполняет их, они начинают эту силу искренне ненавидеть. Так было во все века. Я боюсь, что мир устроен именно так.
— Ну, если они боятся от незнания, тогда нужно просто научить их не бояться, — легко отозвался Ваилот, сорвав травинку и лениво прикусив её краем губ. Он выбирал новый камень, подыскивая самую безупречную форму. — Показать им, что сила может защищать, а не только разрушать.
— Всё-то у тебя просто. — Мерэус повернул голову, глядя на друга с легким прищуром.
— Потому что всё и есть просто, если не усложнять.
Мерэус тогда рассмеялся — искренне, без малейшей тени той нынешней, ледяной и пугающей пустоты, которая теперь определяла его суть.
— Иногда мне кажется, что ты — самый большой и наивный идиот во всём нашем королевстве, — с улыбкой произнес будущий маг.
— А мне иногда кажется, что ты слишком умен для своего собственного блага. Излишние мысли порождают печаль.
Они тогда, сидя на том берегу, даже близко не знали и не могли предположить, что стоят на самом пороге долгой, кровопролитной и грязной войны, которая перевернет весь континент. Они не знали, что могущественные короли будут на коленях молить их о личной помощи, а сотни тысяч отчаявшихся людей возложат на их юношеские плечи все свои самые хрупкие надежды. В тот далекий день они были просто двумя деревенскими мальчишками, у которых впереди, как им казалось, была целая бесконечная, полная приключений жизнь.
Воспоминание исчезло так же резко и болезненно, как наносится удар в спину.
Смолк ласковый шум летней реки, мгновенно растаял сладковатый запах молодой луговой травы. Вернулся удушливый, дерущий горло запах гари, предсмертные крики на окраинах и давящее багровое зарево над головой. Теперь напротив друг друга стояли вовсе не те мальчишки. Стояли двое израненных, уставших мужчин, чьи жизненные судьбы были окончательно и бесповоротно сплетены в одну тугую, удушающую петлю.
Мерэус медленно опустил взгляд на свои бледные ладони. Его лицо снова застыло, превратившись в безупречную мраморную маску, но в самой глубине его глаз на долю секунды опять промелькнуло что-то пугающе, до боли человеческое. Он тихо, прерывисто рассмеялся — коротким, надрывным звуком, который обычно издает человек, окончательно дошедший до ментального края и заглянувший в бездну.
— Даже сейчас... — Мерэус медленно качнул головой, и серебряные знаки на его мантии начали пульсировать в такт его неровному дыханию. — Ты продолжаешь смотреть на меня так, Ваилот. Будто я всё еще тот мальчик у реки. Будто я еще не потерян окончательно для этого мира.
Ваилот продолжал молчать. Даже среди этого кошмара, в его глазах всё еще теплилась та самая нелепая и чистая вера. Вера в то, что человека, стоящего напротив, всё еще можно вернуть, если подобрать правильные слова. Что монстра можно снять, как маску.
Лицо Мерэуса в одно мгновение полностью обнулилось. С него разом исчезли все эмоции. Он словно сознательно сбросил с себя последнюю защиту, обнажив бездну, что выжгла его изнутри, а затем резко, почти испуганно отвернулся в сторону.
— Помнишь? — глухо спросил он.
Маг медленно поднял свою левую руку, поворачивая её ладонью вверх. На внутренней стороне запястья, прямо поверх запекшейся черной крови , внезапно проступила тонкая серебристая линия. Она двигалась под кожей, превращаясь в сложный рисунок — переплетенные корни древнего дерева, пульсирующие мягким, живым и теплым светом.
В ту же секунду Ваилот почувствовал ответную, резкую вспышку прямо в своем теле. Старая, до боли родная, тянущая судорога мгновенно отозвалась в его собственной правой руке. Там, глубоко под кожей, сквозь грязь и раны проявилась такая же светящаяся метка.
Пакт. Клятва на крови, которую они когда-то, будучи наивными мальчишками, сочли вечной и нерушимой. Память снова ударила короткой, но мощной волной: тот самый теплый вечер, берег, запах ивовой коры и две ладони, крепко сжимающие друг друга, скрепляя клятву верности. Тогда они были абсолютно уверены, что весь этот огромный мир — их собственность.
Мерэус горько улыбнулся. Эта улыбка была страшнее всего бушующего вокруг пламени — в ней было слишком много осознания того, что уже никогда, ни при каких обстоятельствах невозможно вернуть назад.
— Ты ведь сам лично сказал это тогда, Ваилот. Помнишь свои слова?
Он сделал один осторожный шаг вперед, ступая по обломкам колонны. Он двигался плавно, словно панически боялся расплескать остатки того хрупкого, иллюзорного равновесия, что еще существовало между ними на этой площади.
— «Даже если мы умрем... Даже если само время исчезнет... Даже если этот глупый мир навсегда забудет наши имена... Наши души всё равно найдут дорогу друг к другу».
Ваилот ничего не ответил, но его потрескавшиеся губы заметно дрогнули. Он помнил. Он помнил каждое гребаное слово, каждый полутон и каждый звук того дня. И хуже всего, страшнее всего во всей этой ситуации было то, что даже сейчас, стоя на руинах своей жизни, он не жалел ни об одном из тех слов.
— Мерэус... — тихо, на одном выдохе произнес он.
Маг медленно закрыл глаза, словно этот хриплый голос принадлежал не живому другу, а призраку, явившемуся из его самых жутких кошмаров. Когда он заговорил снова, его голос звучал надломленно, едва различимо на фоне воющего между руин ветра.
— Наша глава закончится здесь, Ваилот. Историю не повернуть вспять. Меня... меня уже не спасти. Я зашел слишком далеко в темноту.
Эти слова ударили по рыцарю сильнее, чем любой материальный меч. Перед Ваилотом больше не было могущественного, безжалостного мага , сокрушающего империи. Перед ним стоял просто смертельно уставший, запутавшийся мальчишка, который совершил ужасное и теперь просто не знал, как спрятаться от своего собственного внутреннего ужаса.
— Ты всё еще здесь, со мной, — тихо, но твердо сказал Ваилот, делая шаг навстречу. Меч в его руке опустился острием в землю. — Если бы внутри тебя ничего не осталось... если бы ты действительно стал тем чудовищем, которым притворяешься... тебе было бы абсолютно всё равно на меня, на эту метку и на наши воспоминания.
Глаза Мерэуса мгновенно полыхнули яростным огнем. В этом пламени в дикой пропорции смешались слепая ярость, гордость и чистое, первобытное отчаяние загнанного в угол зверя.
— Ты ничего не понимаешь! — закричал он, и его голос сорвался на неестественный ультразвук. — Я пытался... Я столько раз, сотни раз пытался объяснить тебе, глупцу! — он яростно обвел рукой вокруг себя, указывая на пылающие руины. — Посмотри вокруг! Вот чем всё всегда заканчивается! Всегда! У меня больше просто нет дороги назад, Ваилот! Нет дороги домой!
Воздух вокруг фигуры мага с громким звуком треснул. Вся площадь содрогнулась от нового подземного толчка, гранитные плиты мостовой пошли глубокими разломами, из которых вырывался свет. Серый пепел взмыл вверх гигантским столбом, превращаясь в безумный, ревущий вихрь. Всё пространство вокруг них утонуло в слепящем сиянии. Это пламя буквально пожирало физическое пространство, превращая камень в невесомую пыль, а саму реальность — в разорванное, трещащее по швам полотно.
Ваилот не отступил ни на сантиметр. Несмотря на бушующую бурю, он упрямо двинулся вперед, навстречу этому смертоносному шторму. Он снова поднял свой меч, по лезвию которого стремительно растекалось багровое, защитное тепло его собственной жизненной энергии.
Когда их ауры наконец столкнулись, вся площадь взорвалась колоссальной волной силы.
Оставшиеся цветные витражи собора рассыпались мириадами острых осколков, пролившись на землю сверкающим дождем. Дикая, первобытная магия с визгом ломала кости самого пространства, вливаясь в свежие раны Ваилота раскаленным, жидким железом. Каждая клетка его измученного тела выла от боли, молила о немедленном покое и смерти, но он продолжал идти. Шаг за шагом. Через ревущую, уничтожающую всё на своем пути пустоту. Только к нему. К своему единственному другу.
...И в этот момент наивысшего напряжения в его сознании снова, в последний раз, яркой вспышкой промелькнул тот самый летний вечер.
Ветви старого, могучего дуба у берега. Пятнадцатилетний Мерэус, смешно нахмурив брови и прикусив губу, упрямо пытается попасть из простого лука по самодельной мишени на дереве. И раз за разом с позором промахивается, запуская стрелы куда-то в кусты. А Ваилот сидит рядом на траве и хохочет — громко, до слез, до колик в животе.
— Давай пообещаем друг другу кое-что, — серьезно сказал тогда Мерэус, опустив лук и глядя вверх, туда, где зажигались первые вечерние звезды. — Что бы ни случилось в будущем, какие бы глупости мы ни совершили... мы всегда останемся друзьями.
— А если мы умрем в какой-нибудь глупой битве? — с улыбкой спросил Ваилот.
— Тогда мы встретимся снова после, — Мерэус повернулся и протянул ему свою ладонь. — Если человеческие души вообще существуют, они обязательно найдут дорогу. Я вычислю этот путь.
Воспоминание с громким треском разбилось о жестокую реальность.
Что-то невероятно холодное, чуждое и острое насквозь прошло сквозь грудную клетку Ваилота. Рыцарь мгновенно замер на месте, его ноги словно приросли к полу. Длинное темное лезвие, сотканное из чистой, концентрированной магии разрушения, вышло из его спины, капая свежей кровью на пепел.
Он медленно, с трудом опустил взгляд вниз, словно искренне пытался понять, почему реальный финал их великой истории оказался таким простым, тихим и прозаичным.
Ваилот через силу поднял глаза и посмотрел на Мерэуса. Маг стоял вплотную. Его лицо теперь выглядело абсолютно растерянным, бледным и испуганным. Он смотрел на рукоять своего магического клинка так, словно сам до конца не верил в то, что его собственная рука только что совершила это убийство.
Ваилот хрипло, тихо рассмеялся, и по его подбородку, пачкая доспех, густой струйкой потекла темная кровь.
— Надо же... — едва слышно прошептал он. — Неужели ты... всё-таки научился... прицеливаться?
Мерэус застыл, словно громом пораженный. Эта мгновенная, общая вспышка их детской памяти — та самая нелепая стрела, с позором улетевшая в реку, тот чистый, звонкий смех Ваилота — со всей дури ударила мага в самое сердце, разрушая всю его ментальную защиту. Он вдруг с ужасающей ясностью понял: Ваилот даже сейчас, умирая от его руки, не видит в нем монстра. Он до самого последнего вздоха видит в нем того самого глупого, обидчивого друга детства.
Маг издал странный, неестественный, надрывный смех, который в ту же секунду перешел в судорожное, глухое рыдание. Его плечи мелко дрогнули, разрушая весь образ всемогущего существа.
— Ты просто невозможен... Ты умираешь... ты погибаешь по моей вине... и всё еще смотришь на меня так, будто ничего в этом мире не изменилось, — сквозь слезы прошептал Мерэус, прижимаясь лбом к плечу друга.
— Мы... встретимся снова, — из последних сил прошептал Ваилот. Под его кожей на запястье серебряная метка вспыхнула ослепительным, чистым светом, полностью вытесняя тьму вокруг.
— Замолчи... пожалуйста, замолчи, — голос Мерэуса окончательно сорвался на жалобную, детскую мольбу. — Не оставляй меня здесь одного...
Мерэус сквозь пелену смотрел, как по его собственной щеке — впервые за долгие, страшные годы одиночества — катилась одинокая, горячая слеза. Он даже не пытался её остановить. Ваилот в последний раз мягко улыбнулся. И когда глубокая, глухая тьма начала стремительно заполнять его зрение, он был абсолютно спокоен.
Мир вокруг них окончательно исчез. Остались только звенящая тишина и старое обещание, которое оказалось намного сильнее смерти.
В этот же момент Элиас резко, с глухим криком сел на кровати, жадно, судорожно хватая ртом холодный воздух, словно только что выбрался из-под толщи воды.
Сердце безумно, хаотично колотилось где-то в самом горле, болезненными, тяжелыми ударами отдаваясь в натянутых висках. Перед его глазами всё ещё яркими пятнами стояло то самое пламя, яростное сияние магии и рассыпающийся собор, совершенно не желая уступать место привычному, серому полумраку маленькой спальни.
Реальность возвращалась крайне неохотно, по капле: мерное, раздражающее тиканье дешевых настенных часов, далекий, глухой шум ночного города за грязным окном, отчетливый запах старых, отслаивающихся от сырости обоев.
Он дрожащей рукой провел ладонью по лицу — оно было полностью мокрым от холодного пота и слез. Но хуже всего было вовсе не физическое состояние. Внутри его грудной клетки, прямо за ребрами, зияла огромная, леденящая пустота. Элиасу казалось, что из него только что, без наркоза, с мясом вырвали что-то невероятно живое, теплое и критически важное для существования.
— Просто сон... Это был просто очередной долбанутый сон, — хрипло, неуверенно выдохнул он в темноту комнаты.
Но его собственный голос прозвучал на удивление чуждо, слишком низко, а правая рука, которой он только что в своем видении сжимал рукоять тяжелого меча, всё ещё крупно, неудержимо дрожала. Пальцы до сих пор помнили текстуру кожаной оплетки оружия.
Внезапно дверь в комнату с негромким скрипом приоткрылась, и в щель заглянула мать. От нее мгновенно донесся густой, въедливый и слишком привычный запах дешевого спиртного — этот запах практически никогда не выветривался из их маленькой, захламленной и безнадежной квартиры.
Из глубины темной кухни в этот же момент послышался тяжелый, пьяный рык отца, который снова с кем-то ругался по телефону или просто бормотал проклятия телевизору. Мать, не сказав сыну ни единого слова, не спросив, почему он кричал во сне, просто посмотрела на Элиаса своим мутным, полностью равнодушным и потухшим взглядом, а затем равнодушно захлопнула дверь обратно.
Элиас остался в полной, звенящей ночной тишине. Очередное мысленное сравнение его серой, убогой реальности с тем, что он только что с такой пугающей четкостью видел в своем сне, было абсолютно не в пользу этого мира.
Там, среди пылающих руин древней столицы, среди пепла и гибели , была великая, пускай и страшная трагедия. Там была осязаемая, чистая ценность каждого поступка, была огромная любовь и верность, ради которых люди были готовы уничтожать или спасать целые миры. А здесь, в этой квартире... Здесь было только липкое, серое равнодушие, безнадежность и удушливый запах дешевого алкоголя из кухни. Здесь не за что было бороться.
Он медленно подтянул колени к груди и крепко прижался к ним лбом, пряча лицо. Горячие слезы сами собой, против его воли, беззвучно покатились по щекам, капая на старое одеяло. Одиночество давило на него физически, сжимая горло спазмом.
И вдруг, прямо посреди этой густой, мертвой ночной тишины, в комнате возникло едва уловимое, тонкое тепло. На одно безумное мгновение Элиасу абсолютно четко почудилось легкое, ободряющее и такое знакомое касание чужих невидимых пальцев к его дрожащему плечу.
И в пространстве комнаты, прямо над его ухом, едва заметным ментальным эхом прошелестел тихий, призрачный, но кристально ясный шепот:
— Мы обязательно встретимся снова.
Элиас вздрогнул и резко поднял голову, оглядываясь по сторонам.
Его сердце, еще секунду назад сжатое ледяной, смертельной тоской, вдруг отозвалось изнутри странным, пронзительным и сильным толчком. Тоска никуда не ушла, но внутри нее внезапно зародился крошечный, неистребимый огонек надежды.
Он медленно опустился обратно на подушку, укрываясь до подбородка. Он закрыл глаза, впервые за долгие-долгие месяцы чувствуя внутри странную, парадоксальную уверенность: где-то там, за пределами этого серого города, в другой реальности или в будущем времени, кто-то очень важный его всё еще помнит. Кто-то его ждет.