Песнь забвения

Больничные запахи не просто въедаются в память — они оседают на языке горьким налётом. Хлорка, дешёвое яблочное мыло, разогретая в пластике еда. За окном августовский дождь лип к стеклу и сползал вниз мутными дорожками. Иногда я следил за каплями часами, потому что думать было больнее.

Меня привезли сюда в середине июля. В себя я пришёл уже в августе.

Сознание возвращалось рваными вспышками: белый потолок, холодная трубка под носом, чьи-то пальцы на запястье. Врачи потом объяснили, что я почти три недели не приходил в сознание. Первые дни меня держали в медикаментозном сне, чтобы организм справился с отравлением, но даже после отмены препаратов я долго не просыпался.

Двадцать один день.

Пожилой доктор произнёс это спокойно, поправляя манжету халата, будто назвал температуру за окном. Я смотрел на его руки, на редкие седые волоски у запястья, а потом краем глаза заметил, как лицо над белым воротником вытянулось и потемнело. На месте рта шевельнулось что-то влажное, безгубое.

Я моргнул.

Передо мной снова стоял обычный уставший человек.

— Позовите психиатра, — прошептал я. — И дайте мои таблетки. Пожалуйста.

Доктор придвинул стул, но я отшатнулся, натянув одеяло до подбородка.

— Прежних таблеток больше не будет, Элиас. Их сочетание и дозировка едва тебя не убили.

— Тогда другие. Любые.

Он спросил, что именно я вижу. Я соврал, что ничего. Если рассказать про лицо, меня снова объявят опасным, привяжут к кровати и отправят к Вивиан.

Только никакого доктора Вуд, как оказалось, не существовало.

У неё не было медицинского образования. Не было лицензии и права выписывать лекарства. Клиника, куда родители отправляли меня на зимние каникулы, официально тоже никогда не работала: по документам здание несколько лет стояло пустым. Теперь Вивиан и часть сотрудников разыскивала полиция.

Слова никак не складывались в правду.

Шесть лет Вивиан сидела на нашей кухне, пила чай с мамой, слушала жалобы отца и после каждой смены таблеток расспрашивала, что я вижу, слышу и чувствую. Она гладила меня по голове прохладными пальцами и обещала помочь. Мне было девять, и я верил ей. Потом десять, одиннадцать, двенадцать — и вопрос, можно ли ей верить, уже не возникал.

Но нельзя шесть лет притворяться врачом просто так. Нельзя возвращаться к одному ребёнку, записывать каждое его слово в потрескавшийся блокнот и ничего от этого не хотеть.

Зачем ей понадобился именно я?

На четвёртый день после пробуждения в палату пришли двое следователей. Врач разрешил им пятнадцать минут. Селин села возле окна, а медсестра осталась у двери.

Старший следователь положил на тумбочку диктофон. Второй, помоложе, держал на коленях толстую папку и всё время придерживал её ладонью, словно боялся, что оттуда что-нибудь выпадет.

— Элиас, мы включим запись, чтобы тебе не пришлось повторять всё ещё раз, хорошо? — спросил старший. — Если устанешь или захочешь остановиться, просто скажи.

Я кивнул, глядя на загоревшуюся красную лампочку.

— Я что-то сделал?

— Нет. Ты ничего не сделал. Ты свидетель.

Они называли это разговором, но для меня это всё равно был допрос. Кто встречал меня в клинике? Как выглядели комнаты? Какие лекарства мне давали? Простые вопросы быстро превращались в ловушки: я путал дни, обрывал фразы и пытался угадать по их лицам, какой ответ будет правильным.

— Не помню, — в очередной раз выдавил я. — Простите.

— Не угадывай, — попросил старший. — «Не помню» — тоже ответ.

Взрослые редко спрашивали меня о чём-то, не ожидая правильного ответа, но я снова кивнул.

— Вы нашли остальных? — спросил я. — Тех, кто был в клинике?

Следователи переглянулись.

— Некоторых, — осторожно ответил младший.

— Они тоже всё расскажут?

Пауза затянулась. Старший убрал руку от диктофона и сцепил пальцы на колене.

— Пока никто из них не способен дать показания.

— Потому что не помнят?

— Не только поэтому. Некоторые не разговаривают. Другие не узнают близких и не могут назвать собственного имени.

— А потом смогут?

— Врачи делают всё возможное.

Он сказал это тем особенным взрослым голосом, которым вместо правды обычно давали надежду. Я отвернулся к окну.

Получалось, что я был единственным, кто помнил достаточно, чтобы отвечать на их вопросы. От этой мысли красная лампочка диктофона стала похожа на глаз.

Диагноза я не знал. Только однажды подслушал разговор Вивиан с родителями: что-то «шизотипическое» и ещё одно длинное слово, начинавшееся на «дис». Без уколов я якобы мог стать опасным.

— Но я никого не трогал, — торопливо добавил я. — Только вырывался иногда. Когда они держали.

— Кто тебя держал?

— Санитары. Обычно четверо. Один руки, другой ноги... Остальные делали укол. Но я сам виноват. Надо было не дёргаться.

Карандаш старшего замер над блокнотом.

— Нет, Элиас. Ты не виноват.

Я промолчал. Его там не было.

Первым из клиники вспоминался пол — тёмно-красный линолеум с чёрными потёртостями. Потом гудящие лампы. Горькие таблетки в бумажных стаканчиках. Капли, от которых несколько часов жгло глаза и всё расплывалось. Сетка с проводами на голове, липкие датчики на груди. Иногда меня сажали перед картинками и спрашивали, двигается ли что-нибудь, вижу ли я людей или кого-то ещё.

— Если я говорил «нет», они спрашивали снова. Наверное, я отвечал неправильно, потому что потом начинали злиться.

— Что они делали?

— Говорили, что я ненормальный. Что мама из-за меня плачет, а папа не хочет идти домой. Что я порчу им жизнь. — Я дёрнул торчащую из простыни нитку. — Но родители говорили то же самое. Значит, они знали.

— То, что они повторяли это друг за другом, не делало их слова правдой.

Я посмотрел на него. Следователь не знал моих родителей и не имел права спорить с ними, но сил объяснять это не осталось.

Из двух-трёх недель, проведённых в клинике, я обычно помнил дня четыре. Всё остальное время спал или ходил как пьяный. Наверное, как пьяный — сравнивать мне было не с чем.

Следователь записал и это, а потом спросил о следах на теле.

Я посмотрел на Селин. Она едва заметно кивнула, и я спустил больничную рубаху с правого плеча.

— В последний раз,это был вроде декабрь... Я проснулся от боли под лопаткой. Там была повязка. Они сказали, что я сам расцарапал кожу во сне, но я туда не достаю.

Старший попросил разрешения сделать снимок. Вспышка на мгновение выжгла белое пятно под веками. На коже темнел свежий рубец: цифры «1903» и рядом угловатый знак, похожий на перечёркнутую руну.

— Это появилось после последнего пребывания в клинике? — уточнил он.

— Наверное. До этого я не замечал.

— Ты знаешь, что означает номер?

— Нет. Думал, палату. Но у меня была седьмая. Может, они перепутали.

Пальцы младшего следователя сильнее сжались на папке. Старший ничего не записал и слишком долго смотрел на фотографию.

Я уже хотел спросить, что опять сказал не так, когда возле окна вспыхнуло красное мерцание.

Оно поднималось от плеч Селин прозрачным жаром. На секунду её глаза загорелись тем же густым красным светом, а тень за спиной разрослась, стала слишком высокой и широкой для человеческой фигуры.

Я отшатнулся к изголовью.

— Элиас? — Селин поднялась. — Что случилось?

— Дайте мне таблетки, — выдохнул я. — Пожалуйста. Оно опять... Всё расплывается. Позовите психиатра!

Старший следователь сразу выключил диктофон. Медсестра вышла за врачом, а Селин остановилась в нескольких шагах от кровати, не решаясь подойти ближе.

Настоящие лица. Обычные люди. Никакого света.

Мозг снова предавал меня.

Пока все смотрели в мою сторону, следователи успели обменяться ещё одним взглядом — уже не удивлённым, а настороженным. Будто цифры на моей спине подтвердили что-то, о чём они прежде только догадывались.

Мне они не объяснили ничего.

Пришедшему врачу я пожаловался на головокружение. Сказать правду не смог. Он проверил зрачки, посчитал пульс и велел закончить разговор. Селин вышла со следователями в коридор — им понадобилась её подпись, — а медсестра поспешила за доктором.

Оставшись один, я дождался, пока шаги стихнут, снял датчик с пальца и спустил ноги на пол.

До лифта я не дошёл.

Стены качались, колени подгибались, а сердце колотилось так сильно, что перед глазами темнело. Врач перехватил меня в коридоре и помог вернуться в палату.

— Тебе пока нельзя уходить, Элиас. Ты ещё не здоров.

Остального я не услышал.

Не здоров.

Шесть лет эта фраза означала одно: мне нельзя верить. Меня нужно запереть, накачать таблетками и ждать, пока я снова стану тихим.

Воздух застрял в горле. Я вцепился в край матраса и начал повторять, что мне нужно домой, сначала шёпотом, потом всё быстрее:

— Я всё сделаю правильно... Честно. Только отпустите.

В этот момент в палату вошёл Натан. Он выглядел так, будто не спал несколько суток, но при виде меня всё равно попытался улыбнуться.

— Он хотел покинуть отделение, — объяснил врач. — Мы его остановили. Самостоятельно передвигаться ему пока рано.

— Натан, забери меня. — Я схватился за холодный рукав его куртки. — К маме и папе. Я не буду им мешать. Буду сидеть в комнате, если они захотят. Я всё сделаю правильно.

Его лицо дрогнуло.

— Домой? К людям, которые довели тебя до реанимации?

Я отпустил рукав и сжался, ожидая удара. Натан заметил это, прикрыл глаза и медленно опустился передо мной на корточки.

— Прости. Я не на тебя злюсь, Эл. Просто после всего, что они сделали, ты всё ещё думаешь, что обязан вернуться.

— Они мои родители. Они даже не знают, что я проснулся. Мама наверняка плачет, а папа...

Для отца я не смог придумать ничего.

— Мне нужно домой, — продолжил я. — Я всё исправлю. Только забери меня отсюда.

— Элиас, хватит. Тебе не нужно ничего...

Натан вскинул ладонь, пытаясь остановить поток слов.

Тело узнало движение раньше головы. Я пригнулся и закрылся руками.

— Господи... — Он сразу опустил руку и отступил. — Прости. Я не хотел тебя напугать.

Я медленно убрал руки, но выпрямиться не смог.

— Твоего дома там больше нет, — сказал Натан. — Анна и Оливер вчера подписали согласие на временную передачу опеки. Они отказались забирать тебя из больницы и сказали, что не станут оспаривать решение социальной службы. Пока суд не решит иначе, ты будешь жить у нас с Селин.

Он стиснул зубы и отвёл взгляд.

— Они знают, что я очнулся?

Натан ответил не сразу.

— Да.

— И что сказали?

— Им понадобилось пять минут, Элиас. Пять минут, чтобы согласиться. Они даже не попросили времени подумать.

Сначала исчезли звуки. Потом лицо Натана отдалилось, хотя он сидел совсем рядом. В голове остались два коротких обрывка.

Отказались.

Пять минут.

Шесть лет я терпел уколы, капли и чужие руки, потому что хотел стать для них нормальным. Чтобы мама перестала пить успокоительные, а отец хотя бы иногда смотрел мне в глаза. Оказалось, им хватило пяти минут, чтобы решить, что стараться больше незачем.

До самой выписки я почти не разговаривал. Ел, когда заставляли, позволял врачам брать кровь и послушно ходил по коридору, держась за руку медсестры. Иногда чужие лица снова менялись: черты расплывались, кожа на мгновение становилась слишком гладкой, в отражениях вместо глаз оставались тёмные провалы. Тогда я опускал голову и считал трещины на линолеуме.

Врачам говорил, что больше ничего не вижу.

Так было проще. Молчаливых детей хотя бы не пытались убедить, что всё происходящее существует только у них в голове.

За мной приехал Ривер — сын Селин и Натана. Он складывал мои вещи слишком аккуратно и изо всех сил старался не смотреть с жалостью.

— Всё это полный пиздец, — сказал он, застёгивая сумку. — Я не буду делать вид, что понимаю, как тебе. Но у нас тебя никто не тронет. Обещаю.

Я не ответил.

Я не верил его добрым глазам. Не верил Натану. Не верил Селин. Если родные родители так легко от меня отказались, доверять чужим людям было смертельной глупостью.

Телефон вернули перед выходом. Уже в машине, пока дворники размазывали по стеклу тёплый августовский дождь, я увидел два непрочитанных сообщения от мамы.

Первое пришло неделю назад.

«Дай родителям хоть немного отдохнуть. Не усложняй всё ещё сильнее».

Второе — в тот день, когда они подписали бумаги.

«Мы с отцом приняли решение. Нас больше не будет в твоей жизни. Не пиши и не звони».

Я всё равно набрал:

«Меня выписали. Мне уже лучше. Я могу быть нормальным. Пожалуйста».

Сообщение не отправилось. Мамина фотография исчезла, а под перепиской появилась сухая строка:

«Вы не можете отправлять сообщения этому пользователю».

Я заблокировал экран и убрал телефон в карман прежде, чем Ривер успел что-нибудь заметить.

Плакать в машине было нельзя. Нельзя было давать этим людям ещё один повод решить, что они тоже не справляются.

Дом Селин и Натана встретил нас запахом дерева и выпечки — чужим, почти душным уютом. Меня провели на второй этаж и показали комнату. Я дождался, пока за Ривером закроется дверь, а затем метнулся к ней и схватился за металлическую ручку.

Нажал.

Язычок тихо щёлкнул.

Замка не было. Ни задвижки, ни замочной скважины с внутренней стороны.

Обычная межкомнатная дверь. Любой мог войти сюда в любой момент. Забрать меня. Вколоть препарат. Увезти.

Запереться было невозможно.

Я подтащил к двери стул, потом прикроватный столик. Руки дрожали, ножки с резким скрежетом царапали пол. После я забился в узкую щель между шкафом и стеной, подтянул колени к груди и закрыл голову руками.

В коридоре послышались шаги. Они остановились возле комнаты.

Селин не вошла. Даже не взялась за ручку — только аккуратно постучала.

— Я оставлю еду у двери, — сказала она через тонкую перегородку. — И не зайду, пока ты сам не разрешишь. Здесь никто не станет делать тебе уколы. И никто не отвезёт тебя обратно.

Я не поверил ни одному слову. Но Селин действительно ушла, оставив тарелку в коридоре. Через щель под дверью скользнула её тень. По краям она тлела тем же красным светом, который я видел в больнице.

Я зажал рот ладонью. Таблеток у меня больше не было. Вивиан тоже. И впервые за шесть лет я решил никому не рассказывать о том, что вижу.

Я прижался спиной к холодным обоям и уткнулся лицом в колени. Рыдания рвали горло сухими спазмами, но наружу не вырвалось ни звука.

А под правой лопаткой шрам с цифрами «1903» вдруг отозвался теплом. Один ровный толчок. Затем второй. Не в такт моему сердцу.