Песнь забвения

«Граница между нормальным и невозможным исчезает не в мире — а внутри человека.»

Пролетел почти месяц с того дня, как мы с Ривером более-менее уладили всё между собой. Теперь пару раз в неделю мы вместе приходим к Джинджер — на её «уроки медитации и единения», как это называют родители. Они, кажется, искренне верят, что мы сидим здесь в тишине, ищем баланс и становимся лучше. Если бы они хоть раз увидели, как всё происходит на самом деле.

У Джи всегда тепло — даже при приоткрытом окне. Воздух густой, пахнет травами, чем-то сладким и пылью от старых книг. На полу разбросаны подушки, стол завален тетрадями, засушенными растениями и кружками, которые, кажется, никогда не совпадают друг с другом. И среди всего этого — Ривер, уже с первой минуты недовольный.

— Фу... — он морщится, заглядывая в кружку. — Это что вообще? Бэмби, ты серьёзно собираешься поить нас этим?

— Это чай, — спокойно отвечает Джинджер, не отрываясь от книги. — Тебе знакома такая концепция?

— Если это чай, то я мать Тереза, — фыркает он и ставит кружку на стол.

Я усмехаюсь и делаю глоток. Вкус странный, травяной, но уже привычный. Раньше я бы скривился, сейчас — просто принимаю.

— Уважаемый охотник Ривер, — продолжает Джи, перелистывая страницу, — ты всегда можешь сюда не приходить.

Он резко встаёт.

— Я вообще-то обязан быть здесь. Контроль, безопасность, старший брат — слышала?

Она поднимает на него взгляд:

— Однако старший здесь не ты.

Он щурится, и я уже понимаю — сейчас начнётся.

— Бэмби, по-моему, кто-то забывается.

— Повтори.

Я не вмешиваюсь. Даже не сразу поднимаю голову. Их перепалки давно стали фоновым шумом. Останавливать их бессмысленно — проще дать выговориться.

Я подтягиваю к себе учебник по математике. Прогрессии, которые ещё недавно казались невозможными, теперь складываются почти сами. Не потому что стали легче — просто внутри стало тише. Мысли больше не распадаются, и учитель, как оказалось, объясняет нормально, если его слушать.

Я дописываю решение, проверяю себя, исправляю ошибку и откидываюсь назад. Рядом лежит блокнот — потрёпанный, с загнутыми углами. Я открываю его.

На страницах — не конспекты. Наброски. Силуэты, нарушенные пропорции, существа без лиц или с лишними деталями. То, о чём говорит Джинджер... и то, что иногда вижу сам.

Я задерживаю взгляд на одном из рисунков, провожу пальцем по линии и закрываю блокнот. Это уже не пугает. Скорее... складывается в одну картину.

— Эли, ты вообще с нами или уже в своём мире? — голос Ривера вырывает меня обратно.

Я поднимаю голову. Он стоит у стола, Джинджер — напротив, и, судя по выражениям лиц, они уже перешли в привычную стадию погони друг за другом.

— Я с вами, — спокойно отвечаю я. — Просто, в отличие от некоторых, делаю домашку.

— О, посмотрите на него, — Ривер фыркает. — примерный ученик.

— Ну кто-то же должен тянуть этот уровень, — пожимаю я плечами.

Джинджер едва заметно улыбается.

— Он хотя бы не спорит с учебниками, — добавляет она.

— Ещё не вечер, — бурчит Ривер.

Я возвращаюсь к тетради, дописываю последнюю строку и только потом откладываю ручку. Внутри нет ни напряжения, ни привычной усталости — только спокойная собранность, к которой я всё ещё привыкаю.

Лили тем временем подлетает ближе и зависает рядом с моим плечом.

— Эли... ты всё ещё принимаешь те цветные  пилюли?

Я отламываю кусочек печенья и протягиваю ей.

— Да. И, честно говоря, они работают.

— В смысле? — тихо спрашивает она.

Я немного задумываюсь.

— Просто... стало легче держать всё в голове. И себя тоже.

— Да, — тут же вмешивается Ривер, — он хотя бы больше не—

Он не договаривает.Книга прилетает ему в голову с точностью, от которой хочется аплодировать.

— Джи! Ты вообще нормальная?!

— Следи за языком, — спокойно отвечает она.

И уже через секунду он несётся за ней по комнате, задевая подушки и едва не сшибая стул.

Я смотрю на это и ловлю себя на том, что мне... нормально. Даже больше — мне спокойно среди этого шума, движения, их голосов. Как будто всё это удерживает меня здесь, в реальности.

Телефон тихо вибрирует рядом с локтем.

Феи реагируют первыми.

— Что там? — Мило уже зависает над экраном.

Я беру телефон, открываю уведомление и невольно хмурюсь.

— Тут статья с городскими новостями... — говорю я, чуть повышая голос. — кто-то пропал..

Ривер и Джинджер почти сразу останавливаются и подходят ближе. Я открываю статью и читаю вслух:

— «В лесу рядом с Лейклендом пропадают люди... полиция просит избегать района Лазурного озера... за последний месяц зафиксировано несколько случаев исчезновения...»

Я пролистываю ниже, ощущая, как разговор в комнате сам собой затихает.

— «Большинство пропавших — подростки или люди без определённого места жительства... рассматривается версия добровольного ухода... однако ведутся поиски, территория перекрыта...»

— Удобно списать, — тихо говорит Джинджер.

— Да брось, — отвечает Ривер, но уже без прежней уверенности. — Сами сбежали, сто процентов.

Я не спорю сразу. Просто ещё раз смотрю на экран, затем блокирую телефон и кладу его рядом с тетрадью.

— Может быть, — говорю я спокойно. — Но обычно, когда всё так «просто», потом оказывается наоборот.

— Эй! Тут фото пропавших выставили! — запищала Мило, с такой резкостью, будто сама новость обожгла ей пальцы.

Она прижимала  себя к телефону слишком крепко — так, словно боялась, что он исчезнет вместе с теми, кто на экране.

Мы мгновенно сгрудились вокруг.Экран светился холодным, почти равнодушным светом, в котором лица пропавших казались ещё более чужими, чем должны были быть. Семь человек. Семь пустот, вырезанных из привычной реальности.

И вдруг — на пятой фотографии — что-то изменилось.

Я заметил это первым не глазами. Скорее... воздухом. Ривер застыл. Будто в нём оборвалась какая-то нить.

— Это же... Тоби... Бэмби... он ведь учился с тобой, да? — его голос стал тише, тяжелее, будто каждое слово теперь требовало усилия.

Он увеличил фото.Слишком сильно.Словно хотел разглядеть не лицо — а ошибку.

— Тобиас?.. Нет... — Джи нахмурилась, и её взгляд стал острым, внимательным, почти болезненно сосредоточенным. — Этого не может быть.

Пауза.Такая, в которой человек ищет оправдание реальности.

— Он не из тех, кто сбегает. Зачем ему? Он уже взрослый... он закончил школу...

Но голос её дрогнул на последнем слове.Словно взрослость вдруг перестала быть защитой.

— Мило, Лили... — внезапно оживилась Ирис, и в её голосе вспыхнуло опасное, радостное любопытство. — Нам придётся сыграть в детективов!

И в этой радости было что-то неправильное.Слишком живое для таких новостей. Слишком лёгкое.

Лейкленд всегда был городом, в котором тишина знала всех по именам. Она не просто существовала здесь — она жила между домами, скользила по улицам, заглядывала в окна, запоминала шаги. И в таком месте исчезнуть незаметно было почти невозможно. Поэтому исчезновения звучали особенно громко. Не как новость. Как нарушение самой природы города.

Сначала школа пыталась делать вид, что ничего не произошло. Но это была хрупкая иллюзия — плохо сшитая, натянутая поверх тревоги.

Учителя входили в классы с одинаковыми лицами и одинаковыми словами, будто заученными заранее:

— Не ходить в лес.
— Не гулять по одному.
— Не гулять по темным переулкам.

«Безопасность».

Слово повторяли так часто, что оно постепенно теряло смысл и превращалось во что-то другое — в предупреждение, которое само по себе звучало опаснее того, от чего должно было защищать.

А потом появились слухи. Сначала — осторожные, шёпотом, будто их можно было стереть дыханием. Потом — громче. Почти с интересом.

Монстр в лесу.
Вампир.
Психопат.
Или всё сразу.

И самое странное было не в этом. А в том, что никто уже не пытался отличить правду от вымысла. Эти версии начали жить сами по себе — как история, которую обсуждают за обедом, не замечая, как она становится частью реальности.

Телефон дрогнул.

Экран вспыхнул знакомым названием:

«психушка».

Ривер.Конечно же он.

Только он мог превратить хаос в шутку, а шутку — в систему, и при этом ни на секунду не усомниться, что это нормально.

Ривер: «Ребята, я узнал кое-что очень интересное.»

Джинджер: «Это про Тобиаса?»

Ривер: «В точку, Бэм! Его команда после выпуска всё ещё поддерживала с ним связь. И говорят... последние две недели он будто перестал быть собой. Психолог, проверки на наркотики... он буквально разрушался на глазах. Говорил, что его кто-то преследует. И иногда — разговаривал сам с собой.

Я смотрел на экран дольше, чем нужно. Слова складывались в картину, но эта картина была неправильной — как отражение в воде, где черты знакомого лица чуть смещены, и от этого становится не по себе.

Я: «Может... у него тоже связь с феями или другими существами?»

Джинджер: «Нет.»

Слишком быстро.Слишком уверенно.

«Это невозможно. Фей нельзя увидеть просто так. Это ты у нас... особенный. Мы видим их только из-за тебя. И всё.»

Слово «особенный» повисло в воздухе дольше, чем должно.В нём не было тепла.В нём была граница.

Ривер: «А знаете, что это значит?..»

Он не закончил сразу.Как будто ответ уже существовал до вопроса.

«Надо устроить расследование.»

Я: «Даже не думай. А если что-то случится?»

Ривер: « Белоснежка, без паники. Судьба не просто атк же нас свела! Два охотника, три феи и недо-олень Бэм. Разберёмся. А если нет — исчезнем красиво.»

Джинджер: « Мне это не нравится.»

И это была не капризная фраза. А тихое, почти инстинктивное сопротивление. Как у человека, который чувствует направление опасности раньше, чем оно становится очевидным. Решение всё равно было принято.

После уроков и тренировки у Ривера мы встретились на окраине города — там, где Лейкленд уже начинал терять уверенность в собственном существовании, расплывался, как старый сон, который ещё помнишь, но уже не можешь удержать целиком, и именно здесь, на границе света и забвения, лежали развалины.

Развалины.

Когда-то здесь стоял замок Блэквудов — теперь же это было просто место, где время споткнулось и не поднялось. Камень, обломки, заросшие трещины, в которых ночной воздух задерживался дольше, чем должен, и странное ощущение, будто сама земля здесь не забыла, а именно помнит — слишком ясно, слишком подробно, так, как люди обычно не выдерживают помнить.

— Господи... могли бы хоть убрать за собой, — проворчала рыжеволосая, наклоняясь к мусору так, будто даже хаос нуждался в её порядке.

Бутылки звенели пустотой — глухо, стеклянно, неприятно, как эхо чего-то давно законченного, но почему-то до сих пор не отпущенного, и этот звук странным образом не растворялся, а застревал между камнями, цеплялся за воздух, будто сам не хотел исчезать.

— Ты можешь хотя бы один день не быть уборщицей? — Ривер попытался вырвать у неё пакет. — Бэмби, оставь это.

— Эй, Эли... — шепнула Лили мне в ухо, и её голос был почти не из этого места — лёгкий, тёплый, невесомый, как дыхание, которое случайно оказалось слишком близко. — Как думаешь... они шифруются?

— Кто?

Она не ответила словами. Только кивнула куда-то в темноту, где Ривер и Джинджеп без остановки продолжали спорить.  Я почти пожалел, что посмотрел.Последнее, что я хотел бы представлять себе так это то, как эти двое воркуют, это просто невозможно.

— Нет, — выдохнул я, хотя сам не был уверен, что говорю правду. — Просто хаос. И привычка спорить.

Но вопрос уже остался внутри. Не мыслью — ощущением.

Мы разошлись по руинам.

Фонари прорезали темноту тонкими, дрожащими линиями света, и каждый шаг здесь звучал громче, чем должен был — не из-за эха, а из-за того, как внимательно это место слушало.

Ривер фотографировал всё подряд: камни, трещины, следы, странные узоры на стенах, которые могли ничего не значить, но для него всегда значили слишком многое — он смотрел так, будто мир постоянно что-то недоговаривает, и он обязан поймать его на этом. Он называл это «чутьём».

Джинджер вздрагивала от каждого звука, даже от тех, которых, казалось, не существовало вовсе, и всё чаще оказывалась ближе к Риверу, будто его присутствие было единственной тонкой границей между ней и этим местом, которое медленно раздвигалось вокруг нас, как раскрывающаяся пасть памяти.

Я устал быстрее, чем ожидал. Сел на холодный камень, и он сразу отдал мне свою древнюю, промёрзшую пустоту — такую, в которой долго не задерживаются живые. И тишина вдруг изменилась.

Словно кто-то слушал нас не снаружи, а изнутри самой тишины, из её тёмного, плотного ядра, где звук ещё не стал звуком, но уже стал намерением.

И тогда в голове прозвучало:

«Они не любят свет и шум».

Я вздрогнул так резко, будто кто-то коснулся меня изнутри черепа. Этот голос никогда не звучал как мысль. Он был чем-то другим — чужим воспоминанием, случайно застрявшим во мне, как осколок чужой жизни, который почему-то продолжал расти, вплетаясь в мои собственные ощущения. 

Врач говорил: это мой разум. Моя попытка удержаться. Мой якорь. Или трещина, через которую однажды может войти что-то, чему здесь не место.

— Ребят... — сказал я тихо, почти не узнавая собственный голос. — Давайте выключим фонари. Просто посидим.

— Тебе опять твой «разумный Элиас» шепчет? — усмехнулся Ривер, но в его голосе была не только насмешка  , там пряталась осторожность, почти тревога.

Но свет всё же погас.

И тьма не стала пустой.

Она стала внимательной.

Джинджер тихо взвизгнула и прижалась к нему, будто он действительно был единственной реальной вещью в мире, который вдруг перестал быть уверенным в собственной реальности.

И мир замер. Сначала была тишина — густая, плотная, как ткань, которой накрыли всё вокруг. Потом — свет, где-то в глубине леса. Один. Потом десятки. Потом сотни. Они не горели. Они жили. Это был свет маленьких и незаметных светлячков. Это выглядело так, будто лес медленно, почти осторожно открыл глаза — и сам испугался того, что видит. И в тот же миг всё замерло. Погасло. Слишком резко. Будто кто-то просто закрыл ладонью целый мир, не оставив ни щели, ни отблеска, ни возможности моргнуть.

И тогда я увидел силуэт. Маленький. Хрупкий.

И в этот момент внутри меня что-то оборвалось — не с болью, а с тишиной, которая бывает только у потери. Не страх. Не удивление. А тоска — глубокая, древняя, необъяснимая, как если бы память узнала то, чего разум никогда не знал. Как будто я потерял то, что никогда не знал, что у меня было. Слёзы появились сами. Без разрешения. Тёплые, тихие, почти чужие.

— Эй... Элиас! — голос Джи прорезал эту странную, невозможную тишину, как будто пытался вернуть мир обратно в привычные формы.

Я не ответил.

Потому что не понимал, что происходит. Но это... узнало меня. Не глазами. Не разумом. Чем-то глубже.

— Нам нужно туда — быстро сказал Ривер.

Слишком быстро.

Словно боялся, что если задержится хоть на секунду — почувствует то же самое, и тогда уже не сможет притвориться, что это всего лишь светлячки.

— Вы... ничего не видели? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Светлячки, — пожал плечами он, слишком резко, слишком обыденно. — Вспыхнули и исчезли.

Шесть взглядов. И только один видел иначе.Мой.

Мы решили закончить на сегодня наше мини путешествие.

Обратная дорога была тише, чем должна быть у живых.

И громче, чем должны быть мысли.

Потому что внутри меня всё ещё жило то странное место — между узнаванием и пустотой, между «я это видел» и «этого не могло быть», и оно не исчезало, не слабело, а наоборот — становилось чётче с каждым шагом, как след, который кто-то оставил прямо внутри сознания.

И тогда нас окликнули.

— Рив!

Лиам бежал к нам, будто за ним гналась сама ночь, цепляясь за его дыхание, за его голос, за каждое слово, которое он не успевал произнести целиком. Его дыхание рвалось из него обрывками, как будто он принёс с собой не просто новость, а что-то, что нельзя было удерживать внутри.

— Ты спрашивал про Тобиаса Фрейзера... — выдохнул он.

Пауза повисла так тяжело, что казалось — она уже имеет вес.

— Он вернулся.

Опять передышка. Будто сам мир не хотел произносить продолжение, сопротивляясь каждому звуку.

— Но ему стало хуже. Намного хуже. Сейчас он в больнице.