Песнь забвения

«Самое опасное — не тот, кто выглядит чужим, а тот, кто слишком хорошо умеет выглядеть своим.»

Мы даже не успели толком осознать, в какой момент оказались в больнице — будто нас просто выдернули из одной реальности и без предупреждения поместили в другую, где всё звучит тише, свет кажется холоднее, а воздух плотнее. Коридоры здесь не вызывали у меня страха: я слишком часто бывал среди этих белых стен, под ровным гулом ламп и тихими сигналами приборов. Но всегда — как пациент, а не как тот, кто просто ждёт. И эта разница ощущалась особенно отчётливо, почти физически: словно тебя поставили по другую сторону происходящего, не объяснив правил.

Время здесь тоже вело себя иначе. Оно не шло — оно растягивалось, вязло, распадалось на обрывки. Прошёл час или больше — сказать было невозможно, потому что в больнице минуты теряют форму, перестают складываться в что-то понятное.

Лиам не находил себе места. Он всё время двигался — то вставал, то снова садился, то снова начинал ходить вдоль стены, будто неподвижность была для него чем-то опасным, почти разрушительным. Его руки дрожали, пальцы бесконечно сжимались и разжимались, как будто он пытался удержать в них что-то, чего уже нет. Тобиас был его другом с детства — не из тех, с кем нужно постоянно быть рядом, чтобы оставаться близкими, а из тех, чьё присутствие просто есть где-то в фоне жизни. И именно поэтому сейчас всё выглядело так остро: будто связь между ними натянули до предела, и она звенела, готовая оборваться от любого лишнего движения.

Я же чувствовал себя лишним. Моё присутствие здесь не имело чёткой причины: Джи — его одноклассница, Лиам — лучший друг, Ривер... Ривер вообще оказался рядом с Тобиасом в странной роли «ученика», если это слово вообще сюда подходит. И только он, в отличие от нас всех, не выглядел потерянным. В нём было это привычное, почти болезненное любопытство — не поверхностное, а тянущееся вглубь, туда, куда нормальные люди обычно не смотрят. Сейчас он сидел спокойно, но эта неподвижность была обманчивой: внутри у него всё явно двигалось, собиралось, анализировалось, как у зверя, почуявшего след.

Когда дверь в конце коридора наконец открылась, всё внимание само собой сместилось туда.

Вышел врач, а за ним — мать Тобиаса.

Она плакала, почти захлёбываясь, и сначала это казалось просто горем — привычным, человеческим, узнаваемым. Но очень быстро в этом что-то начало ломаться. Лицо её менялось так, что за этим было трудно уследить: челюсть будто вытягивалась вперёд, кожа подрагивала, словно под ней двигалось что-то живое, и сквозь неё проступала светлая шерсть. Глаза становились больше, глубже, и в них появлялось что-то чужое — дикое, первобытное, почти звериное. И при этом она продолжала плакать по-человечески, с тем же надломленным отчаянием, что делало происходящее только страшнее.

Я медленно выдохнул и опустил взгляд, стараясь не зацепиться за это зрелище. Раньше подобное выбило бы почву из-под ног, но Джи давно вбила в нас простое правило — не реагировать. Не смотреть дольше, чем нужно. Не привлекать внимания. Ривер, впрочем, держался хуже: он резко поднялся, сделал шаг вперёд, но Джи мгновенно схватила его за руку. Её пальцы были холодными и жёсткими.

— Немедленно опустите головы. Глаза вниз. Живо.

Голос не дрожал. В нём не было паники — только точное, отточенное требование.

— Почему?.. — тихо, но упрямо выдохнул Ривер.

— Потому что иначе они увидят нас. И ты очень пожалеешь об этом.

Я уже смотрел в пол, чувствуя, как сердце поднимается выше, почти к горлу. Джи объясняла это раньше: в моменты «сброса» они считывают по глазам. Для них мы в такие секунды перестаём быть людьми — становимся чем-то чужим, заметным, опасным. И если они нас заметят сейчас... это уже будет не просто реакция горя. Это будет инстинкт. А испуганные существа всегда опаснее всего.

— Эл, — тихо сказал Ривер, не поднимая головы, — Тоби... он тоже такой?

В его голосе уже не было прежнего пустого любопытства. Теперь там появилось что-то другое — попытка понять, сложить картину.

— Не знаю, — ответил я так же тихо. — Но мать — точно. Если они родные... вряд ли это совпадение. Если я не ошибаюсь, это лепориды.

Слово прозвучало странно даже для меня самого, будто не до конца человеческое, не из этого разговора. Я на секунду замолчал, подбирая объяснение, потому что это не было чем-то, что можно просто пересказать сухо.

Лепориды — это не совсем «существа» в привычном смысле. Скорее... старый вид, который когда-то проскальзывал через человеческие легенды, особенно в английских деревенских историях. Там их описывали по-разному: «лесные кролики, что ходят на двух ногах», «дети удачи», иногда — наоборот, как предвестников беды. В старых хрониках и суевериях они всегда оставались чем-то между шуткой и предупреждением, тем, во что никто не верил всерьёз, но и полностью не отрицал.

Говорили, что они умеют принимать человеческий облик почти идеально — настолько, что отличить можно только по мелочам: слишком резкому взгляду, странной тишине вокруг них или тому, как они реагируют на резкие звуки. В деревнях их иногда связывали с амулетами удачи — кроличьи лапки, «приносящие плодородие», всё это пошло именно от них. Люди просто не понимали, что за силу носят с собой.

Но настоящие проблемы начинались не с них самих, а с их природы.

Они живут стаями, но самки — отдельная история. Особенно когда есть потомство. В такие периоды у них срывает контроль полностью. Это не просто агрессия — это почти животный сдвиг восприятия, когда мир вокруг перестаёт быть безопасным. И тогда их чувства становятся в разы острее, чем у любого человека: слух, реакция, инстинкты. Они буквально «считывают» окружающее слишком глубоко, слишком быстро.

И в такие моменты человеческая форма уже не удерживается.

Я на секунду замолчал, чувствуя, как это звучит со стороны, и добавил тише:

— Поэтому их редко видят спокойно. Обычно... уже поздно.

И в этот момент Лиам сорвался.

Он рванул вперёд так резко, что его едва успели заметить. Кто-то из персонала попытался остановить его, но он уже не реагировал ни на что. Он подлетел к матери Тобиаса и вцепился в неё, и она, будто ждала именно этого, схватила его в ответ, прижала к себе и разрыдалась ещё сильнее, уткнувшись ему в плечо.

— Мой Тоби... он как живой мертвец... он не помнит меня... его кто-то сломал... он не мог...

Её голос распадался, ломался на каждом слове, терял форму. Я отвернулся, давая этому моменту просто случиться. Джи тем временем уже разговаривала с врачом — долго, настойчиво, почти без пауз. Он отвечал уклончиво, качал головой, и по её лицу было ясно: конкретики нет. Ничего, за что можно зацепиться.

Когда она вернулась, сказала коротко:

— Ничего конкретного. Они сами не понимают, что с ним.

И это звучало хуже любого диагноза.

Мы ушли позже, почти не разговаривая. Город выглядел выцветшим, будто усталым от самого себя. Джи сказала, что ей нужно кое-что проверить, и что завтра она ждёт нас у себя. Ривер сразу напрягся — я видел, как в нём поднимается раздражение, привычное ощущение, что мы теряем время.

— Нам нужно к руинам...

Но Джи просто посмотрела на него — спокойно, ровно, и он замолчал.

Ночью я не спал. Лежал и смотрел в потолок, пытаясь связать всё в одну линию. Версия с маньяком рассыпалась слишком легко — такие люди не отпускают своих жертв в подобном состоянии и уж точно не делают с ними... это.

— К чёрту.

Свет лампы резанул по глазам. Я достал тетрадь и начал записывать всё, что удалось собрать. За последние две недели в Лейкленде пропали несколько человек: бездомные, подростки, выпускники. Я полез в телефон и почти сорок минут искал закономерности в новостях, пока не стало ясно одно: пропадали только мужчины. Ни одной девушки.

Я зафиксировал это и открыл фотографии. Сначала просто смотрел, пока не понял, что именно цепляет. Не лица, не детали — взгляд. Они смотрели не в камеру, а сквозь неё, будто уже были где-то дальше, вне этого момента. И на всех снимках было одно и то же ощущение: что что-то в них начиналось ещё задолго до исчезновения.

— Это не маньяк, — сказал я вслух.

И внутри уже росло тяжёлое понимание: всё намного хуже, чем хотелось бы признавать.

Я продолжал писать, пока буквы не начали расплываться, а потом просто отключился прямо за столом.

Следующие дни тянулись вязко и глухо, как будто мир немного сдвинулся и никак не мог вернуться на своё место. Тобиас не приходил в себя — по крайней мере, не в том смысле, который мы считали нормальным. Лиам почти не уходил из больницы, растворяясь в её коридорах, будто сам становился частью этого стерильного белого шума. Джи тоже изменилась: внешне спокойная, собранная, но внутри будто постоянно напряжённая, словно всё время к чему-то прислушивалась. Она стала говорить меньше, чаще обрывала фразы на полуслове и уходила от прямых ответов — и именно это раздражало сильнее всего.

В какой-то момент общение между нами стало распадаться на короткие сообщения, обрывки мыслей и редкие реплики, которые никто не хотел проговаривать вслух до конца.

«психушка»

Ривер: «Он туда ходил. Всё началось оттуда», — написал он позже, уже без спешки.

Джинджер:«Нам нужно не сдохнуть»

Ривер: «Отличный план»

Джинджер «Мы даже не знаем, с чем вообще имеем дело»

Я провёл рукой по лицу. Мы снова и снова возвращались к одному и тому же, будто кружили на месте, ожидая, что кто-то другой примет решение за нас.

Но никто не принимал.

И в итоге мы просто разошлись — без плана, без направления, с ощущением, что всё это никуда не делось, а только глубже осело внутри.

На следующий день пришлось идти в школу.

Это ощущалось почти неправильно. Казалось, мир должен был остановиться, дать сбой, замереть хотя бы на время — пока Тобиас сидит и смотрит в пустоту, пока люди продолжают пропадать, пока в лесу существует что-то, во что мы уже оказались втянуты. Но ничего не остановилось. Всё продолжало двигаться своим ходом, как будто ничего не произошло.

Звонки, шаги в коридорах, обрывки чужих разговоров, которые цепляешь краем сознания и тут же забываешь. Обычная жизнь, которая вдруг начала казаться чем-то искусственным, почти декорацией. Я уже почти перестал обращать внимание на происходящее вокруг, когда классный руководитель вошёл в кабинет не один.

— У нас новый ученик, — сказал он своим обычным, ровным голосом, будто объявлял что-то незначительное. — Перевёлся из Нидерландов. Второгодник. Прошу любить и жаловать.

Я поднял взгляд скорее по привычке, чем из интереса.

Парень стоял рядом спокойно, без тени той неловкости, которая обычно появляется у новичков. Он не пытался выглядеть увереннее, чем есть, не искал, куда деть руки, не оглядывался по сторонам в поисках реакции. Просто стоял — как будто ему не нужно было подстраиваться под чужое внимание. Русые волосы слегка растрёпаны, небрежно, но не неаккуратно. Зелёные глаза — слишком яркие, чтобы их не заметить, живые, цепляющие. Одежда самая обычная: чёрная футболка, серые спортивные штаны. Ничего, за что можно было бы зацепиться — и в то же время взгляд всё равно возвращался к нему, как будто в нём было что-то, что не укладывалось в это простое «обычный».

И только потом — татуировка.

С правой стороны шеи, уходящая под ворот. Кельтские руны — тёмные, чёткие, будто не нанесённые, а врезанные в кожу. Не как украшение — как метка.

— Киллиан Томпсон, — представился он.

Голос прозвучал ровно, спокойно. Без зажатости, без попытки понравиться, без привычной для таких ситуаций осторожности. В нём была уверенность человека, которому не нужно производить впечатление — потому что он и так его производит.

Учитель продолжал что-то говорить, но слова теряли смысл ещё до того, как доходили до меня.

Потому что в какой-то момент Томпсон посмотрел прямо на меня.

И это было не случайно.

Внутри что-то сдвинулось — едва заметно, но отчётливо. Не страх, не тревога. Скорее странное ощущение узнавания, почти физическое, как будто память попыталась ухватить что-то, чего в ней не должно быть. Как если бы я уже видел его раньше — не здесь, не так, но... видел.

И это было невозможно.

— Сядешь туда, — сказал учитель, указывая на свободное место рядом со мной.

Из всех мест — именно туда.

Томпсон кивнул и направился в мою сторону. Шёл спокойно, без спешки, но и без замедления, как будто уже знал, куда идёт. Я автоматически отодвинул стул, освобождая ему место, даже не задумываясь, почему вообще это делаю.

Он сел рядом, и на секунду всё вокруг стало обычным. Слишком обычным. Как будто ничего не произошло.

— Элиас, да? — тихо спросил он, слегка повернувшись ко мне.

Я кивнул.

— Киллиан. Но можно Килл или Лиан. Полное имя не люблю.

— Ясно, — хмыкнул я. — Тогда буду звать тебя Томпсон.

Он усмехнулся — коротко, без возражений. И это неожиданно показалось правильным, как будто мы оба сразу приняли этот вариант без лишних слов.

Разговор завязался сам собой. Ни о чём конкретном — пара фраз, случайные темы, короткие реплики. Но он шёл слишком легко. Слишком естественно. Томпсон не перехватывал инициативу, не пытался понравиться, но будто точно чувствовал, когда говорить, когда замолчать, где оставить паузу. Он не лез ближе, чем нужно, но и не держал дистанцию.

С ним не нужно было думать, как выглядят твои слова со стороны.

И это было непривычно.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Без причины.

Это сбивало сильнее, чем всё остальное.

Я редко с кем-то разговаривал в классе, хотя знал почти всех. Держаться в стороне было проще: меньше лишнего, меньше вопросов, меньше привязанностей. Люди обычно это чувствовали и не лезли.

А здесь всё происходило наоборот.

Я не закрывался.

И даже не пытался.

— Странно, — вырвалось у меня раньше, чем я успел это остановить.

— Что именно? — он слегка наклонил голову, смотря внимательно, но без давления.

Я замялся на секунду, понимая, что обычно такие вещи не говорю вслух. Вообще не говорю.

— Как будто я тебя давно знаю.

Слова прозвучали тише, чем хотелось, но отступать уже было поздно.

Он посмотрел чуть внимательнее, и его улыбка стала шире — но в ней появилось что-то ещё. Что-то, что не считывалось сразу.

— Может, так и есть.

Ответ прозвучал легко. Слишком легко.

Звонок разрезал момент, резко, почти грубо, возвращая всё на свои места.

Я моргнул, будто только сейчас вспомнил, где нахожусь.

Мы обменялись контактами почти автоматически. И уже в следующий момент до меня дошло, что именно произошло.

Я сам протянул телефон.

Я.

Человек, который месяцами может не отвечать никому, если не видит в этом смысла.

— Раз уж мы оба тут новички, — сказал Томпсон, убирая телефон, — может, держаться вместе?

— Посмотрим, Томпсон, — ответил я с лёгкой усмешкой.

Но внутри уже было понимание, от которого стало немного не по себе.

Я не просто «посмотрю».

Я уже согласился.

После школы мы не разошлись сразу. Разговор с Томпсоном как-то естественно вытянулся за пределы класса, и в какой-то момент мне показалось правильным познакомить его с Ривером. Не потому что «надо», а потому что обычно такие вещи у нас происходили легко, сами собой.

Ривер ждал меня у школы, как всегда — не один, а словно в центре невидимого круга внимания. Он стоял у ограды, что-то быстро говорил двум ребятам, смеялся, легко переключался между темами, ловил реакции на лету. С ним всегда было так: он входил в разговор без усилий и так же легко втягивал в него других. Люди к нему тянулись — потому что с ним было просто.

Он заметил нас почти сразу. Что-то коротко бросил своим собеседникам, хлопнул одного по плечу и направился к нам — уже с привычной открытой улыбкой, той самой, которая обычно решает всё за него.

— Ривер, это мой одноклассник... — начал я.

— Киллиан Томпсон, приятно познакомиться, — спокойно перебил тот, делая шаг вперёд и протягивая руку. — Ты же брат Элиаса? Он немного о тебе рассказывал.

Всё выглядело идеально выверенным: интонация, пауза, лёгкая вежливость без напряжения. Я по привычке усмехнулся и толкнул его локтем в бок, скорее машинально. Он отреагировал мгновенно — улыбнулся шире, будто именно этого и ожидал, легко вписав это в общение.

Ривер уже должен был ответить.

В любой другой ситуации он бы не замедлил ни на секунду — подхватил бы разговор, бросил шутку, разрядил бы обстановку раньше, чем она успела появиться. Это было его обычное состояние: быстрое, живое, почти импульсивное.

Но сейчас этого не произошло.

Он остановился.

Буквально на мгновение — короткая, почти незаметная пауза, которую кто угодно другой даже не уловил бы. Но я знал его слишком хорошо.

Его улыбка не исчезла полностью, но стала тоньше. Взгляд — внимательнее. Он смотрел на Томпсона не так, как обычно смотрят на новых людей. Не скользил, не оценивал поверхностно, а будто пытался нащупать что-то глубже, поймать несостыковку, которую нельзя объяснить словами.

Рука Томпсона всё ещё оставалась протянутой — спокойно, без намёка на неловкость или спешку.

И только тогда Ривер двинулся.

Сжал её — уверенно, как и всегда, но чуть медленнее, чем обычно.

— Ривер Элдемор, — сказал он ровно. — Старший брат Элиаса. Как ты уже понял.

Он не стал шутить. Не добавил ничего лишнего.

И не отвёл взгляда.

Рукопожатие длилось дольше, чем нужно. Совсем немного — доля секунды, которую можно было бы списать на случайность. Но в ней чувствовалось напряжение, тонкое и упругое, как натянутая струна.

И именно в этот момент стало ясно: что-то пошло не так.

Потому что Ривер никогда не теряет ритм общения.

Никогда.

А сейчас — потерял.

Томпсон держался спокойно, но это спокойствие не выглядело пустым или натянутым — скорее выверенным, почти точным. Он не торопился, не заполнял паузы лишними словами, а будто мягко входил в разговор, подстраиваясь под ритм. Спросил у Ривера, чем тот занимается, не формально, а с лёгким наклоном головы, с вниманием, которое сложно было проигнорировать. Когда Ривер коротко ответил, он не отступил, а чуть углубил тему, зацепился за детали, уточнил — без давления, но достаточно, чтобы разговор не оборвался.

— Ты ведь чем-то занимаешься, да? — произнёс он, глядя прямо, но без вызова. — Я слышал, как о тбе говорят как будущем капитане команды по регби. Не часто, но... запоминается.

Ривер прищурился, будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать.

— Люди много чего говорят.

— Это правда, — легко согласился Томпсон, уголком губ улыбнувшись. — Но не про всех одинаково.

Он сказал это спокойно, почти буднично, но в голосе мелькнула едва уловимая нотка — не давления, а интереса, который не отступает после первого ответа.

Потом разговор плавно ушёл в сторону. Томпсон будто невзначай упомянул, что изначально должен был попасть в класс к Риверу, сказал это между делом, как факт, не придавая особого значения.

— Я вообще рассчитывал оказаться в твоём потоке, — добавил он, пожав плечами. — Но перевёлся из-за границы, там система немного другая. Решили, что лучше кинуть меня на год ниже — чтобы успел адаптироваться, догнать и всё такое.

Он говорил об этом без раздражения, без попытки оправдаться — просто констатировал, как будто это не имело для него особого веса.

Всё звучало гладко. Слишком гладко.

Каждая фраза ложилась на место, не выбивалась, не цеплялась. Ни запинок, ни лишних деталей, ни странных несостыковок.

Именно это и напрягало.

Потому что Ривер не расслабился ни на секунду. Он шёл рядом, вроде бы участвуя в разговоре, но взгляд его оставался цепким, скользил по Томпсону, задерживался на мелочах — на жестах, на интонации, на паузах между словами. Словно он слушал не то, что говорится, а то, что остаётся между строк.

Мы шли втроём по улице, медленно, почти без цели. Ветер тянулся вдоль дороги, цеплялся за одежду, за волосы, приносил с собой запах пыли и чего-то сырого, вечернего. Разговор постепенно редел, паузы становились длиннее, но в них не было неловкости — скорее ощущение, что всё нужное уже сказано.

В какой-то момент это просто закончилось само.

— Ладно, — сказал Томпсон, останавливаясь на перекрёстке. — Мне туда.

Он кивнул в сторону, будто отмечая точку на карте, которая существовала только для него.

— Тогда до завтра, — добавил он, чуть улыбнувшись.

И ушёл — спокойно, без оглядки, растворяясь в потоке людей так же естественно, как появился.

Мы с Ривером свернули в другую сторону.

Несколько минут шли молча. Шаги глухо отдавались по асфальту, и в этом молчании постепенно накапливалось что-то тяжёлое, несказанное.

Ривер выдохнул первым, резко, будто сбрасывая с себя лишнее напряжение.

— Не нравится он мне.

Я повернул голову, чуть нахмурившись.

— С чего вдруг?

Он не ответил сразу. Сжал губы, провёл рукой по затылку, как будто пытался поймать мысль, которая ускользает.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Есть в нём что-то... неправильное.

Он сделал паузу, подбирая слово.

— Слишком гладкий.

Я невольно усмехнулся, закатывая глаза.

— Это теперь преступление? Быть нормальным?

— Я не про это, — тихо отозвался он, уже без раздражения, но с той самой упрямой уверенностью, от которой становилось не по себе. — Он как будто... без швов. Понимаешь? Люди так не разговаривают. У всех есть сбои, лишние слова, паузы. А у него — нет.

Я фыркнул, отмахиваясь.

— Тебе просто не нравится, что у меня могут быть друзья, кроме тебя.

Слова вырвались резче, чем я собирался. Они будто сами нашли форму, не дожидаясь разрешения.

Ривер замолчал. На секунду, не больше. Потом тихо выдохнул и ускорил шаг, догоняя меня.

— Это просто моё мнение, — сказал он уже ровнее. — Не более.

Я ничего не ответил.

Раздражение осталось, осело внутри неприятным осадком, который не хотелось разбирать. Шли дальше молча, и только звук шагов заполнял пустоту между нами.

И где-то глубже, почти на границе осознания, мелькнула мысль — быстрая, едва заметная: возможно, он почувствовал что-то раньше меня.

Что-то, на что я просто не хочу смотреть.

Но я отмахнулся от этого.

Потому что впервые за долгое время в моей жизни появлялось что-то похожее на нормальность. Что-то лёгкое, живое, не пропитанное страхом и странностями.

И я не собирался это терять.