Вместо Ритма

Со дня похорон прошло чуть больше недели. Жизнь, казалось, остановилась. Солнце померкло, а над головой были тучи. На пары я почти не ходила. Занятий не было, Диана дала нам всем перерыв на две недели. Хотя сомневаюсь, что через неделю нам полегчает. Не полегчает даже через год…

— Тань, может, поешь немного? Ты уже несколько дней ничего не ешь почти. И так худая, скоро как спичка станешь, — Валя села рядом со мной и поставила на стол тарелку с супом.

— Я уже ужинала, — ответила коротко я, вытирая одну единственную каплю слезы.

— Ты ужинала вчера вечером, а сейчас обед.

А, точно… Я и забыла, если честно.

— Тань, я понимаю твою боль. Нет ничего хуже потери родного человека. Но уже ничего не изменить. Оставь его в своем сердце и отпусти.

Отпустить? Как я могу отпустить? Как будто это какой-то якорь, который можно в любой момент поднять и поплыть дальше. Но это не так. Совсем не так.

Я словно застыла в этом мгновении. Ни вперед, ни назад. Только жгучая боль, заставляющая сгибаться пополам. Боль, которая, как серебряный кинжал, рисует линии на моем сердце, все глубже вонзая его.

С большим трудом сестра заставила меня поесть. Но еда с каждым укусом застревала в горле, не желая идти дальше.

— Тань, сегодня Диана писала. Все собираются в студии, — мягко сказала Валя, убирая тарелку с недоеденной картошкой.

— Все? И Тимур, значит, тоже? Потому что без него нет этого «все», — бросила я, посмотрев наконец на сестру.

— Таня, пожалуйста, успокойся. Я чувствую почти то же самое, тогда почему я расклеена не так, как ты? Я ведь держусь. И ты должна.

Должна… Что должна? Делать вид, что все хорошо? Я так не умею, я не актриса, которая за две секунды может вжиться в любую роль. Я человек, сердце которого разбилось. И еще давно. Просто это я стерва, что не обращала на это внимание и делала больно другому человеку.

— Ты должна пойти.

Верно. Должна. Ради Тимура. Пойти и держаться достойно. И надеяться, что Диана не заставит нас танцевать. Иначе я сломаюсь окончательно.

— Представь, что бы сказал Тимур, если бы увидел, как ты плачешь. Он бы сильно расстроился, ведь «никто не должен плакать из-за него», помнишь?

Как могу не помнить? Это мой Друг говорил всегда, когда я грустила. И каждый раз был рядом со мной и успокаивал. А если я была в обиде на него, то он делал все, чтобы искупить вину. А оправдывал все поступки словами: «никто не будет плакать из-за меня, особенно ты, Таня». Особенно я… Его младшая сестренка.

С тяжестью в груди я заставила себя пойти в комнату и переодеться. Наверняка от меня еще и пахнет неприятно. Так запустила себя, что не принимала душ два дня. Поэтому пришлось еще и минут тридцать стоять под кипятком, чтобы смыть с себя грязь и эту уже привычную усталость.

— Я готова, — шепнула я, входя в комнату сестры. Пришлось надеть что-то кроме черного. Белую блузку и серые джинсы.

— Хорошо выглядишь, — Валя улыбнулась и встала с кровати. — Давай я тебя подвезу.

И уже через двадцать минут сестра припарковалась у входа в студия. Сердце тревожно билось в груди, в ушах стояла вата. Мне было страшно заходить. А вдруг снова заплачу?..

Но Валя развеяла мои сомнения:

— Иди и улыбайся. Тимур всегда рядом, просто теперь бесшумно.

Натянуто улыбнувшись, я захлопнула дверь машины и маленькими шажками зашла в студия.

Внутри царила тишина. Лишь редкие тихие голоса нарушали ее. В основном слышен был лишь голос Дианы. И когда я прошла вперед, она подошла ко мне и мягко обняла.

— Зачем ты собрала нас? Я уверена, что никто не станцует, — тихо сказала я, делая глубокий вдох.

Она не ответила. Только заставила сесть на холодный пол рядом с Леной, а сама встала на свое место у стола.

Я взглянула на подругу. Лицо осунулось, будто она похудела на десять кило. Губы дрожали, а глаза были красными и опухшими. Взяв ее за руку, я погладила костяшки пальцев и мягко обняла.

Парни сидели впереди нас, поэтому я не видела их лица. Но прекрасно знала, что им хуже. И уверена, что они этого не покажут больше.

— Я тут собрала вас, чтобы поговорить о нескольких вещах. Во-первых, я понимаю вашу боль и чувствую то же самое, — показной холодностью начала Диана, скрестив руки на груди. — Во-вторых, у нас из команды ушел не только Тимур.

— А кто? — тихо спросила Аня.

— Ника неожиданно улетела в Германию к своему жениху. У них будет ребенок, поэтому с танцами она покончила.

Чего? Я думала, она все еще на больничном. Кажется, у нее была операция по удалению кисты. Но Ника за эти два месяца не появилась ни разу. Хотя я была уверена, что с ней все в порядке.

— Значит, она теперь больше не танцовщица? Все? Конец жизни? — спросил Игорь.

— Почему конец? Это их желанный ребенок и она счастлива. И хочет иногда ходить на танцы.

Если она счастлива, то… Это хорошо.

— А что еще? — подала я голос, смотря в одну точку.

— Еще… Вам рано или поздно придется вернуться к танцам. И лучше бы это произошло рано. Я дам вам и себе еще неделю.

Диана говорила сквозь боль. Для нее мы до сих пор те дети, и ей, уверена, очень больно осознавать, что Тимура больше нет.

Лена вдруг посмотрела на нее так резко, что я даже опешила.

— А с кем я буду танцевать? Тем более, что я не хочу…

— С Игорем. У него тоже больше нет пары. Теперь, если хотите, можете уходить. Я понимаю: вам нужно время, чтобы прийти в себя.

Но никто не ушел. А наоборот: Макс принес маленькую колонку и включил песни, которые слушал Тимур. И сейчас мы слушали их, и не понимали, почему никто не подпевает. Не танцует как вне себя…

Я посмотрела на ребят. Мой взгляд упал на Матвея. Он сидел в углу и смотрел в одну точку. Как я пару секунд назад. Хотелось подойти и обнять, но меня будто что-то удерживало. Как будто мы должны проживать эту боль по отдельности.

— Вы заметили? — начал Игорь. — Сейчас Тимур бы включил какой-то позорный трек и заставил всех танцевать под него. А сам бы встал в центре.

Все горько улыбаются, глядя на Игоря. Да-а, это так… Мой хороший друг Тимур.

Он внезапно усмехнулся, встал с пола и подошел к Лене.

— Давай сделаем это. Не потому, что нет другого выхода, а потому, что Тимур бы сам этого хотел, — протянул открытую ладонь Дуровой.

Она подняла на Игоря пустой взгляд. Было видно, что ей плохо. Возможно, она успела влюбиться у Тимура. И это самое больное…

Но к удивлению всех, она приняла его предложение и встала, взяв за руку Игоря. Шмыгнула и улыбнулась.

— Ради Тимура, — прошептала она.

— Он бы не хотел, чтобы все так грустили… — добавил Алекс и переключил песню.

Внезапно Матвей встал со своего места и ушел. Захлопнул дверью так, что чуть стекло не разбилось. Я не знала, пойти за ним или нет. Просто встала со своего места и смотрела ему вслед.

Но меня опередил Алекс. Потому что я боялась идти. Ведь знала, что говорить…




Боль. Жгучая боль. Тупая и острая боль одновременно, которая сжигает легкие. Не знаю, как справится с ней. Хочется раскопать его могилу и лечь рядом. Сдохнуть к чертовой матери, чтобы так не болело.

Я вышел из студии, хлопнув дверью и сразу вдохнул ночной воздух. Такой холодный и противный. Как все вокруг.

Меня просто трясло. От злости, бессилия боли. От того, как они легко приняли этот факт.

Какого черта?! Как они вообще могут смеяться так, будто ничего не случилось? Как?

— Матвей, подожди, — резкое появление Алекса заставило меня сжать кулаки.

Я не хотел поворачиваться. Не хотел видеть никого. С тех пор, как его не стало, я ничего не чувствую. Только эту… пустоту. И злость. На все вокруг. На Таню за то, что не удержала его. На себя, что поделился с ней своими планами и напугал ее. На этот чертов дождь! На этот мир, в котором нет больше Тимура, в конце концов.

— Он бы хотел, чтобы мы продолжили, — говорил он, приближаясь. — Помнишь, он еще в марте шутил: «если я помру, не делайте так, чтобы все рухнуло».

Я медленно обернулся и посмотрел в его глаза. Во мне будто что-то взорвалось.

— Ты думаешь, это легко?

— Нет, — покачал он головой. — Но, может, это не ради выступления. Не ради сцены. А ради него. Чтобы что-то осталось.

Я посмотрел в окно студии. Таня стояла в стороне, а Лена и Игорь пытались двигаться. Он делал то движение, над которым Тим всегда ржал. А Лена… она просто пусто танцевала, без эмоций. Выплакала все слезы.

— Нелегко… — вырвалось у меня. — Ты хоть понимаешь, что он значил для меня?

Он вздохнул. Устало и тяжело.

— Я похоронил мать, Матвей, — он не посмотрел на меня и пошел к двери. — Никому не легко.

И вошел в студию.

Я будто получил пощечину. Резкую и отрезвляющую.

Алекс… Он ведь тоже носит это внутри. Не показывает. Не орет, не плачет при всех, не уходит со сцены. Просто держит в себе. И продолжает жить. У него тоже болит. Просто он научился это прятать.

Я опустил глаза в пол. Какая я скотина. Думал, что один такой. Что весь ад, который внутри, — мой личный. А он у каждого свой, и все проживают его по-разному.

Я глубоко вздохнул. Сердце будто дрожало. Хотелось уйти, но не убежать. Не спрятаться. Просто немного остаться один и подумать.

Накинув капюшон, я ушел. Пошел в парк. Пустой и безлюдный, где раньше мы сидели на одной лавочке с Тимуром. С моим не другом, а с моим братом.

Злость усмирить невозможно. Потому что было легче чувствовать гнев, чем боль. Было легче злиться на Таню за то, что поехала с ним, чем делить с ней боль.

Прости меня, Таня.