Останься в моём мире | [18+]

Запахи жареных кофейных зёрен, сдобной выпечки и протухшей тряпки впитывались в ткань моей одежды и волосы, но я, игнорируя нападки брезгливости, продолжала сидеть на ветхом стуле, уставившись в мутное окно. Сквозь него виднелось тусклое небо, растоптанные комки снега у окраины дороги и кислые мины редких прохожих. А передо мной, на столе, остывала наполовину полная чашка капучино и ещё никем не тронутая кружка тёмного американо.

Входная дверь в кофейню вдруг распахнулась, и внутрь ввалилась Руна — в своём любимом чёрном потёртом пальто, из которого не вылезала третий год, и с лёгким румянцем на щеках. Я невольно улыбнулась ей и подняла руку. Она, пройдясь по помещению растерянным взглядом, наконец заметила меня и поспешила к столику. Её непослушные, густые волосы были распушены и тянулись до самой поясницы, обрамляя весь корпус. В руке она сжимала бежевый картонный пакет, из которого выглядывала скомканная нежно-розовая бумага. Я поднялась на ноги, крепко обняла её и вдохнула аромат сочной вишни, которым она всегда пахла.

— Извини, что задержалась. Впервые за долгое время решила накраситься и потеряла счёт во времени, — объяснялась Руна, попутно вылезая из пальто.

Мой взгляд сразу же упал на её округлую грудь, плотно обвитую коричневой кофтой с длинными рукавами, а дальше спустился к мягко очерченной талии. Синие джинсы держались на широком тазу и обтягивали пышные ляжки, а ниже колен распускались в клёш. Мне, с моей чрезмерной худобой, было приятно смотреть на аппетитную фигуру Руны, которую она почти никогда не подчёркивала, как сегодня, обычно пряча её под каким-нибудь балахоном.

Сложив свою верхнюю одежду, она повесила её на спинку стула — туда же пакет, — а после села.

— Ничего страшного, — заверила я. — А ну-кась, посмотри на меня.

Ни на секунду не смутившись, она молча выполнила мою просьбу и подняла голову. На чистой, алебастровой, словно мрамор, коже были заметны следы неаккуратного, но гармонирующего с её внешностью макияжа. Нанесённая на короткие ресницы тёмная тушь немного растеклась, ложась пятнами под большими светло-голубыми глазами. Пухлые губы с неярко выраженным бантиком были обведены бордовой помадой, цвет которой Руна, видимо, посчитав слишком вульгарным, растушевала пальцем, выходя за края и создавая зацелованный эффект.

Несмотря на некоторую нелепость, мягкие, меланхоличные черты и отрешённый взгляд делали её красивой — даже по-своему очаровательной. Только было в ней всё-таки что-то не так: то ли веки припухшие, то ли слой тонального крема слишком толстый. И, стараясь найти изъян, я рассматривала каждый сантиметр её лица, но, сдавшись, одобрительно кивнула:

— Мило.

Услышав моё мнение, Руна расплылась в тёплой улыбке и смущённо опустила глаза на кружку с кофе.

— Это мне? — слегка удивившись, спросила она.

— Да. Я жутко захотела пить и решила заодно тебе заказать. Всё равно, кроме ядрёного американо, ты больше ничего не пьёшь.

— Спасибо большое, — в её чуть низком голосе проскользнула смешинка. — И американо вовсе не ядрёный, это ты просто неженка.

— Скажи мне ещё, что ты тёмный шоколад любишь, — фыркнула я.

— Вот тут не угадала. Молочный.

— Ну хоть что-то человеческое в тебе осталось.

Резко воцарившаяся тишина между нами продлилась долю секунды, после которой мы громко расхохотались, тем самым привлекая внимание всех посетителей. От широкой улыбки на её уголках глаз выступили тонкие мимические морщины, и я вдруг поняла, что меня насторожило.

— Ты что ли не спала? Или у тебя почки болят? — прекращая смеяться, серьёзно спросила я.

— Что? — насупила брови Руна, будучи всё ещё навеселе.

— У тебя от смеха тоналка собралась складками, и стали видны синяки. Ты поэтому накрасилась? Чтобы скрыть их?

Она сразу же напряглась, но лишь на мгновение, а в следующее — шутливо отмахнулась:

— Да после сессии они что-то не проходят.

— Ты нормально спишь? А почки точно не болят? Я помню, как один раз простудила их и ходила с огромными синими мешками под глазами. Зрелище то ещё было. И ниже поясницы ужасно болело. У меня вроде оставался номер врача, тебе скинуть?

— Нет, не надо, Гвен, ничего у меня не болит. Просто ещё не успели пройти. Мы же сутками не спали, готовились. — Руна потянула вверх уголки губ, и я в ответ тоже, но точно помнила, что до экзаменов её усталость не была так ярко выражена.

И прошло уже четыре дня — что вполне достаточно, чтобы полностью отдохнуть и восстановиться. Но, не став заострять на этом внимание, я поддержала тему разговора:

— Да это вообще ужас был. Я же ни черта не училась весь семестр, и если бы не ты, то с успехом всё завалила бы. Ещё раз спасибо, Руночка, — я соединила раскрытые ладони вместе и покачала ими. — Молюсь на тебя каждый день.

— О, Господи, — со смешком выдохнула она. — Всё, проехали, не хочу вспоминать об учёбе — воротит уже от неё.

— Согласна. Поэтому... — я схватила за ручки маленький плотный пакет, который всё это время прятался на стуле сбоку от меня, и с довольным выражением лица протянула его ей. — Приступим к тому, зачем мы сюда пришли!

Она тут же повернулась назад, чтобы взять со спинки стула свой подарок, и после мы любезно обменялись ими. Я, полностью охваченная нетерпеливым интересом, сразу полезла внутрь, пошуршала на всю кофейню бумажным наполнителем и достала невероятно нежный, цвета слоновой кости, кружевной комплект белья. Лифчик был треугольной формы, не имел поролоновых чашек и крепился сзади на тоненькой застёжке, а прозрачные трусы оказались без подкладки — только плетёная ткань. Я раскрыла рот в приятном изумлении и уже начала представлять, как Вильям сорвёт их с меня в Рождественскую ночь, но внезапный вскрик Руны вырвал меня из фантазии:

— Ты с ума сошла! Они же стоят целое состояние!

Она держала в руках небольшой флакон винного оттенка и таращилась на него выпученными глазами, а затем посмотрела на меня.

— Я не могу их принять, Гвен.

— Хватит хернёй страдать и просто возьми! Ты же любишь всё вишнёвое, а «Потерянная вишня» как раз кладезь этого аромата.

— Боже... — она снова опустила взгляд на флакон, повертела его в дрожащих ладонях и, прижав к сердцу, обратилась ко мне: — Спасибо, спасибо большое. Ты даже не представляешь, как сильно я счастлива и благодарна тебе.

— А я благодарна тебе. Ведь теперь у меня есть чем порадовать Вильяма, — я покачала бельём перед её лицом и ухмыльнулась, а вот Руна, наоборот, растеряла всю радость.

— Избавь меня от подробностей, — дёрнулась она.

— Не дождёшься, — звонко рассмеялась я, прикрыв рот рукой.

А дальше мы за разговорами обо всём продолжили пить кофе — только вот я всё никак не могла избавиться от странного ощущения, что что-то не так, и не понимала, откуда это чувство брало корни.

***

По небольшой столовой гуляли звуки серебряных приборов, бьющихся о керамическую посуду, тресканья длинных восковых свечей, не имеющих запаха, и наше семейное напряжённое молчание. Отец, как обычно, занял своё почётное место во главе стола, ровно держал спину и периодически бросал на меня и на мою тарелку, полной еды, раздражённый взгляд.

Я же сидела напротив мамы, водила вилкой и ножом по тарелке, изредка закидывая что-то в рот. Обычно это был либо листик салата, либо долька помидора. А вот жареную свинину я ни разу не тронула — терпеть её не могла. Особенно запах, который мгновенно убивал весь мой аппетит. Мама знала об этом и всё равно приготовила отбивные — вероятно, по просьбе отца, ведь он единственный в этом доме обожает это блюдо.

— Чего не ешь? — вдруг спросил он, и я сразу поняла, что вопрос был обращён ко мне.

Подняв на него глаза, я опёрла щёку о руку и честно ответила:

— Не люблю жареную свинину.

— Когда ты успела стать такой разбалованной? Твоя мать старалась, готовила, а тебе лишь бы всё обесценить!

— Рейнольд... — подала жалобный голос мама в надежде утихомирить его, но никакого результата это не дало. Она потянула руку к отцу и накрыла его сжатую в кулак ладонь.

— Нет, Лидия, кого мы воспитали?! Она настолько привыкла жить в роскоши, на всём готовом, что воротит нос от обычной еды! — гневался отец, брызжа слюной и отмахиваясь от её прикосновения.

Обычно я просто выслушивала все претензии, прямо смотря перед собой, и ждала момента, когда могла убежать в свою комнату и закрыться там. Но сейчас почему-то мне так захотелось ответить ему тем же тоном, с которым он обращался ко мне. И, сделав глубокий вдох, я громко выпалила:

— Почему тебя постоянно волнует, что и сколько я ем? Каждое наше семейное застолье заканчивается одинаково: ты недоволен тем, что мне кусок в горло не лезет, мама пытается тебя вразумить, а я молчу в тряпочку. И не задумывался ли ты, что я не могу есть только при твоём присутствии? Что ты настолько мне противен?!

В кои-то веки выговорившись, я, тяжело дыша, смотрела ему прямо в ошарашенные глаза и стойко принимала всю ту ненависть, которая плескалась во взгляде по отношению ко мне.

Мама тоже уставилась на меня с раскрытым ртом, и внутри я надеялась, что она гордилась мной — тем, что я наконец-то смогла постоять за себя, переборола страх, который душил меня три года. Но удостовериться в этом самой почему-то страшилась.

— Как ты только смеешь повышать на меня голос, неблагодарная эгоистка! — наконец, спустя долгую минуту шокового молчания, взорвался отец и вскочил со стула. — Особенно после того, как отобрала у меня единственного сына?! Да, Гвеневра, кровь Декстера на твоих руках! Только ты виновата в его смерти, чёртова потаскуха! Если бы не имела столько гордости, то он остался бы жив! Ты понимаешь это?!

Услышав запретное имя, я тут же повернулась к маме — и увидела то, чего боялась больше всего. Её тело начало неистово трясти, из изумрудных глаз градом полились слёзы, а тёмные зрачки сузились до размера ничтожной точки.

Отец, вмиг поняв, что натворил, осёкся, изменился в лице и тише заговорил:

— Лидия, прости, вырвалось с языка...

Но мама его уже не слышала. Накрыв побледневшее лицо дрожащими ладонями, она разразилась пронзительным, надрывным воем и начала раскачиваться на стуле взад-вперёд.

Я не могла вытянуть из себя ни единого слова, даже звука, и молча наблюдала за тем, как её охватывала агония. Отец, тут же забыв обо мне, кинулся к маме — огрубевшими руками гладил её по хрупким, содрогающимся плечам и что-то шептал на ухо, будто убаюкивая. Но она продолжала выть, мучиться в собственных воспоминаниях о своём первенце.

Насквозь пропитываясь её болью и видя, как отец проявляет исключительно к ней сожаление и сочувствие, мне сделалось совсем плохо, и, с трудом поднявшись на ноги, я выбежала из столовой. Ринулась вверх по лестнице, со всей дури захлопнула дверь в свою комнату и наконец дала волю слезам.

Так же, как и маму, меня с головой накрыла истерика: стало трудно дышать, в мыслях — сплошной переполох, а колени ватные, почти бессильные. Оперевшись спиной о дверь, я медленно сползла по ней вниз, жалко хныча и обнимая саму себя обеими руками, хотя так хотелось, чтобы и меня кто-то утешил, напел ободряющие слова и прижал к сердцу. Но вокруг — ни души, лишь ночь с редкими проблесками лунного сияния.

И, в край ударившись в отчаяние, я зарыдала пуще прежнего, и вдруг в памяти, как свет спасительного маяка, вспыхнуло имя мною любимого человека — Вильяма. Во мне тут же затеплилась надежда, появились силы, и, поднявшись с пола, я начала искать по комнате свой телефон. Заметив гаджет на прикроватном столике, я подбежала к нему, взяла в руки и непослушными пальцами, пару раз нажав не на ту цифру, кое-как набрала номер.

Чуть поуспокоившись, я растёрла слёзы по щекам, приложила телефон к уху и слушала надоедливые гудки — минуту, вторую... А на третьей нечеловеческим голосом заговорил проклятый автоответчик.

— Да ответь же, — сквозь зубы прошипела я, повторно звоня ему.

Но бестолку.

Была утрачена последняя надежда, и, со злости кинув телефон на кровать, я устало повалилась на него следом. Тем временем с первого этажа донеслись тихие шаги, после — скрип деревянной лестницы, и топот продолжился дальше от моей комнаты, в сторону родительской спальни. Дверь в неё открылась и, щёлкнув замком, закрылась. Мама, видимо, чуть придя в себя, ушла спать, и в подтверждение из столовой как раз послышался приглушённый шум ударявшейся друг о друга посуды, которую убирал отец.

Я лежала до самой полуночи, прижав колени к груди, и заливала одеяло слезами, которые роняла в абсолютной тишине. А когда уже и плакать стало нечем, то начала бродить бесцельными глазами по пустому потолку и думать над тем, как моя семья развалилась три года назад, но всё ещё играла в кукольном спектакле, где была якобы счастливой. Для этого всего лишь нужно было вырезать брата из всех фотографий, наделать новых, где нас только трое, и развесить их по всему дому — будто бы Декстера никогда и не существовало.

Для многих это покажется дикостью, кощунством по отношению к умершему, но маме от этого легче — истерики происходили реже, и вероятность суицида была меньше. А для нас с отцом сохранить её жизнь было важнее.

Случилось наше семейное несчастье в Бостоне — в городе, где мы родились и выросли, а после там же и похоронили Декстера. Переезд в Портленд был вынужденным, опять же из-за матери, которой на каждой улице мерещился он — его голос или тень, — и, быстро найдя более-менее подходящий дом, мы, не задумываясь, оставили прежнюю жизнь и начали новую.

Только вот карьера отца на новой работе сразу начала идти в гору, и он с головой ушёл в неё, мама нашла отдушину в кулинарии, ну а я осталась наедине с собой — без друзей и желания жить.

Поступление в университет было экстренным, ибо сроки принятия заявок близились к концу, а я не знала, кем хочу стать, на кого учиться и вообще не могла вылезти из кровати. Отец за шкирку выволок меня из дома, под пристальным наблюдением заставил заполнять бланки, а на вопрос, по какой специальности хочу обучаться, я молча тыкнула пальцем на случайную, которой оказалась английская филология.

В первый же учебный день я специально заняла последнюю парту и смотрела на лица людей с кислой, раздражённой миной, чтобы меня никто не трогал. А когда ко мне всё-таки подсели, то почему-то постыдилась выразить своё недовольство.

Этим храбрецом оказалась Руна. Тогда её волосы вились не так сильно, как сейчас, длиной почти достигали лопаток, но вот отрешённый взгляд сквозь время оставался прежним. И её изначальный характер зацепил меня: холодность, закрытость, безэмоциональность и лёгкая робость. Ведь в тот период я была такой же. И, возможно, если бы не смерть Декстера, когда-то окончательно сломившая меня, то я никогда бы не заговорила с ней.

За эти три года Руна открылась мне с совершенно другой стороны — более живой и чувственной, — и моё первоначальное мнение о ней полностью изменилось. Сейчас она являлась для меня единственным близким человеком, но в последние дни я заметила, как сильно утомила её своими проблемами и переживаниями, так что единственным верным решением стало замалчивать и делиться только самым важным...

Воспоминания всё глубже тянули меня в свою пучину, но, повернув голову набок к окну и зацепившись взглядом за декоративные подушки, которыми был обставлен широкий подоконник, я хитро улыбнулась одной мысли и осторожно скатилась с кровати на пол.

Ещё когда Вильям внезапно не умчал в Сиэтл, я забрала у него полную пачку сигарет и металлическую зажигалку со словами, что хотела бы попробовать, а он не стал меня останавливать — только протяжно вздохнул. И спрятала я их от любопытного носа матери внутри розовой подушки, молнию которой сейчас потянула вниз. Достав вместе с кусочками синтепона тёмно-фиолетовую пачку, я открыла её, потрясла и длинными ногтями потянула за фитиль, после чего сжала сигарету между зубов.

Одновременно открывая небольшую щель в окне, я засунула пачку обратно в подушку, взяла зажигалку, быстро чиркнула ей и к вспыхнувшему огню прислонила конец сигареты, которая моментально зашипела — и по комнате, вместе с прохладным уличным воздухом, разнёсся запах терпкого виноградного табака. Я глубоко вдохнула дым в лёгкие и от непривычки сразу же закашляла, прикрыв рот рукой. Пепел после каждой затяжки стряхивала через щель, а когда докурила, то потушила сигарету о раму окна и выбросила в сторону, надеясь, что ветер унёс бычок подальше от нашей лужайки.

От полученной дозы никотина моё тело наконец смогло полностью расслабиться, в голове до единой испарились все мысли, а стеклянные глаза ещё долго рассматривали полную луну, ярко мерцающую вокруг непроглядного неба. И звёзд совсем не было видно.

***

Близился Рождественский вечер в поместье Дельмонтов, и, в последний раз подведя губы алой помадой, я схватила в руки маленький клатч, кинула внутрь него нужную косметику и спустилась вниз. Мама как раз обувалась, а отец уже полчаса ждал нас в машине, явно ворча про себя, что женщины и пунктуальность — две несовместимые вещи.

— Ничего не забыла? — изогнув тонкую светлую бровь, спросила она и посмотрела на мои руки.

— Я его подарок ещё днём закинула в машину.

— Ну хорошо, — сказала она, подправляя серую пушистую шубу на себе, и вышла на улицу.

Сняв с вешалки бежевое пальто и накинув его поверх блестящего серебристого платья, я обула закрытые туфли на высоком каблуке и выбежала вслед за мамой, при этом не забыв закрыть на ключ входную дверь.

На улице стоял страшный мороз, асфальт покрылся тонким слоем скользкого льда, и, делая мелкие осторожные шаги, я кое-как добралась до белого джипа и залезла на его заднее сиденье. Отец что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и выехал, а мама боролась с ремнём безопасности, который заел и не хотел разматываться.

Дорога была долгой — за счёт пробок в праздничный день и внезапно начавшегося снегопада. Дворники работали не переставая, фары светили вдаль и вскоре показали очертания готического дома и острых шпилей забора, обрамлявшего огромный участок. В груди сразу же затрепетало, ладони покрылись лёгкой испариной, и, прикусив нижнюю губу, я внимательно рассматривала узкие окна, в которых горел свет, в надежде увидеть в них его силуэт. Но когда машина снизила скорость и завернула во двор, я поняла, что тщетно: Вильяма нигде не виднелось, и почему-то под сердцем закралось подозрение, что и внутри его нет, хотя мои переживания были сущей глупостью — ведь он сам меня пригласил.

Развеяв сомнения, я взяла в руки подарок вместе с клатчем и, когда машина остановилась напротив поместья, вылезла из неё. С каждым моим стуком каблуков в сторону массивных дверей всё сильнее начинал бушевать пульс и гулко отдаваться в виски. Неожиданно чья-то ладонь коснулась моей спины, и, повернув голову, я встретилась с тёплым взглядом мамы, которая будто бы чувствовала моё волнение и хотела помочь. Я поблагодарила её короткой улыбкой, и мы вместе перешагнули порог. Отец вошёл последним, и вслед за ним захлопнулась дверь.

— Коллинзы, вы что-то долго, — из-за угла вышла весёлая Клэр в фартуке, накинутом поверх красного платья, и с безупречной укладкой на голове.

— Пробки, — объяснила мама и, сняв шубу, сунула её мне в руки, а сама поспешила к Клэр с объятиями.

Я повесила её одежду вместе со своей и прошла вперёд в гостиную, посередине которой стоял стол, накрытый в красно-белых тонах. Пару раз оглянувшись вокруг, я не увидела ни Вильяма, ни Габриэля Дельмонта, ни даже банальной ёлки где-то в углу. И праздничной атмосферы — хотя бы мнимой — не ощущалось.

— Красавица Гвен! Как я по тебе соскучилась! — отпуская маму, радостно вскрикнула Клэр и, звонко стуча шпильками о мраморную плитку, подошла ко мне. Она оставила на моей щеке еле осязаемый поцелуй и одарила ароматом дорогих, чуть тяжеловатых духов.

— И я по вам, — искренне ответила я.

— Ты, наверное, Вильяма ищешь? — озорно хихикнула она. — А он наверху чем-то занят и скоро спустится. Или ты можешь пока подняться к нему, — двусмысленно проговорила она и подмигнула мне одним ярко накрашенным глазом.

— Я лучше его здесь подожду, — смутившись, робко бросила я и отвела взгляд куда-то в сторону.

— Ну, как знаешь, — ухмыльнулась она и вдруг посмотрела мне за спину. — Мистер Коллинз, вы что-то совсем угрюмый... — нахмурилась Клэр и, обойдя меня, продолжила что-то щебетать моему отцу, но дальше я не стала вслушиваться и ушла к диванам.

Присев на один из них и опустив подарок рядом, я скрестила ноги и стала ждать. В углу успокаивающе потрескивали дрова в камине, на столе остывали блюда, а со второго этажа в кои-то веки донеслись скрип двери и чьи-то неторопливые шаги. Я, успев вмиг взволноваться, вздёрнула подбородок и сразу же впилась глазами в Вильяма, который, не отрываясь от телефона, спускался по лестнице. Но, почувствовав на своём теле чей-то пытливый, нетерпеливый взгляд, он поднял голову и наконец увидел меня. Я слабо улыбнулась ему, а на его лице не вздрогнула и мышца — он оставался прежним, холодным. Убрав телефон в карман тёмных классических брюк, он ступил на пол и направился прямо в мою сторону. В груди тут же что-то забарахталось, а когда я встала напротив него, то почувствовала, как тяжёлая рука сжала моё запястье.

— Нам нужно поговорить, — безапелляционно заявил Вильям.

— До ужина это подождать не может? — предчувствуя плохое, спросила я.

— О, Вильям, ты как раз! — обрадовалась Клэр, держа мою маму за руку. — Все садимся за стол! Пока не остыла моя индейка, — жестом позвала нас она, а последнее, хихикнув, сказала только моей маме.

Бросив мимолётный взгляд на Вильяма, я вырвала из его ослабевшей хватки свою руку и поспешила к долгожданному ужину. Из коридора вышли Габриэль с отцом и, продолжая что-то увлекательно обсуждать, шли к столу. Я села возле мамы, взяла с узорчатой тарелки плотную салфетку, сложенную в трубочку, расправила её и накрыла свои ноги, как тем временем Вильям с неприятным звуком отодвинул стул напротив меня и сел. Он был явно недоволен тем, что я убежала от разговора, и, казалось, держал в себе много бремени, которое грузом осело на его плечи, — поэтому они были напряжены и одновременно опущены. Внутри серых глаз лопнули капилляры и окрасили белки в бледно-красный, чёрные волосы лежали в беспорядке, а меж бровей не сходила тонкая складка. Я не узнавала его: обычно всегда опрятный Вильям выглядел так, будто не спал трое суток, а может, и больше. Даже было больно смотреть на него такого — особенно понимая, что помочь я никак не могу и он вряд ли позволит. А ведь раньше мне думалось, что отношения — это панацея всем болезням...

— Гвен, тебе положить спаржу? — спросила меня Клэр, и, оторвавшись от Вильяма, я взглянула на неё. В руках она держала металлические щипцы и доску с размякшими зелёными стеблями.

Не думая, я закивала:

— Да, пожалуйста, — и подала ей свою тарелку.

Всё ещё болтая о своём, Габриэль сел во главе стола, а мой отец — по противоположную сторону.

— Гвеневра, сдала уже все экзамены? — вдруг спросил меня мужской голос, и, повернув голову, я встретилась взглядом с Габриэлем.

Его кудри были аккуратно зализаны назад, на губах — приветливая улыбка, а на в меру накачанном теле — идеально выглаженная белоснежная рубашка. Я убрала выбившуюся прядь себе за ухо и сдержанно ответила:

— Да.

— Какая умница! И позволю себе наглости отметить, что и выглядишь ты сегодня просто шикарно, — ухмыльнулся он, смотря на меня сверху вниз.

Я неудобно сжалась от его комплимента и заинтересованного взгляда, но в благодарность показала смущённую улыбку.

— Ох, милый, полностью с тобой согласна, — крутя щипцами, поддержала Клэр. — Тебе так идёт это платье, особенно с красной помадой!

— По красоте она даже меня в молодости переплюнула! — присоединилась к ним мама, и я ещё больше почувствовала себя неловко, а они лишь в унисон рассмеялись. Все, кроме отца и Вильяма.

— Вильям, а тебе спаржу положить? — обернувшись к нему, поинтересовалась Клэр, но он лишь отрицательно покачал головой. — Тогда, может, молодой картошки? Или салата с гранатом — твоим любимым? — дальше вопрошала она.

И, поняв, что от него не отстанут, Вильям опустил руки под стол и натянуто улыбнулся:

— Спасибо, Клэр, но я, пожалуй, откажусь.

Она молча, недолго посмотрела на него, пока все вокруг о чём-то беседовали, и спросила тише:

— С тобой всё хорошо? Раньше ты никогда не отказывался от моего салата с гранатом.

— Да, всё хорошо, не волнуйтесь, — с тем же притворным тоном ответил он Клэр.

— Ну-у ладно, — напоследок недоверчиво протянула она и переключила внимание на остальных гостей, а Вильям повернулся ко мне.

— Гвен...

— Я оставила на диване твой подарок. Открой его после ужина, хорошо? — перебила я его и взяла нож с вилкой в руки.

Вильям поставил локти на стол, закрыл пол-лица соединёнными в один большой кулак руками и, сдавшись, медленно кивнул:

— Хорошо.

А дальше мы за едой не обронили ни слова, пока наши родители, не умолкая, разговаривали друг с другом. Я доела свою порцию овощей и индейки, а Вильям постоянно тянулся только к вину — к приборам ни разу не притронулся.

— Как смотрите на то, чтобы перед десертом немного отдохнуть? — громко, привлекая внимание всех, предложил Габриэль, а после, посмотрев на моего отца, обратился лично к нему: — Или покурить? Составишь мне компанию, Рейнольд?

— Конечно, — вытирая салфеткой углы губ, согласился он и отодвинул стул, чтобы встать.

Последовав его примеру, все повставали со своих мест — кроме меня. И Вильям, заметив это, взглянул на меня с изогнутой бровью.

— Гвен, нам всё равно нужно будет поговорить. Этот разговор неизбежен, — мягче проговорил он, обогнул половину стола и, встав возле меня, предложил свою руку.

Не найдя достойного оправдания, я послушно накрыла его ладонь своей и встала. Мы вместе поднялись по лестнице на второй этаж, прошли через коридор к его комнате и спрятались там. Вильям закрыл дверь на щелчок, опустил голову и хуже разворошил свои волны, а после откинул их назад. Я, не зная, куда себя деть, села на край расправленной кровати и внутри почувствовала, как сильнее забилось моё сердце, как тяжелее начал проникать воздух в лёгкие. Все мышцы напряглись, ожидая явно плохого, а по затылку пробежала одинокая капля холодного пота.

— Ты хотел поговорить, так...

— Мы расстаёмся, — не дав мне закончить, быстро бросил Вильям и посмотрел на меня ледяным, душащим взглядом.

Предчувствуя именно этот исход, я в ответ так же резко выпалила:

— Нет!

— Нет? — переспросил он, явно не находя слов и пребывая в лёгком шоке.

— Нет, мы не расстаёмся, — стойко сказала я и встала на ноги. — Ты не бросишь меня вот так, на Рождественском ужине своих родителей.

Он застыл, нахмурил брови и смотрел на меня недоумевающими, чуть потерянными глазами, пока я медленно приближалась к нему.

— Ты влюбил меня в себя, а теперь отрекаешься? Имей мужественность и совесть нести ответственность за свои действия и слова! Ты ведь даже не задумывался о том, что я могу вену вскрыть из-за тебя или спрыгнуть с крыши! Неужели так хочешь стать причиной чьего-то суицида?

Я срывалась на крик, не задумываясь о том, что снизу могли отчётливо слышать мои слова, а Вильям, разомкнув губы, наконец что-то сказал:

— Ты не в себе, Гвен. Пожалуйста, успокойся.

— Всё со мной хорошо, и мы, милый мой, всегда будем вместе. Знаешь почему? — я остановилась возле него, положила руку на его твёрдую грудь и, не прикладывая особо усилий, толкала назад — к креслу, на которое Вильям вскоре неуклюже упал.

Он метался по моему лицу испуганными глазами, а я, возвышавшись над ним, спокойно продолжила:

— Мы похожи, Вильям, — вот почему. Я знаю этот взгляд: ты потерял кого-то очень значимого, дорогого тебе человека. И я знаю, через что ты прошёл, что чувствовал. Только ты упрямишься понять это. Сколько тебе было лет?

Я подобрала подол своего платья, чуть оголила бедро и села на его ноги. А он, находясь в полнейшем оцепенении, не стал скидывать меня с себя.

Но и ответить Вильям не торопился. Будто я только что расковыряла его давнюю, до костей загнившую рану, из-за которой он не находился со мной в одной комнате, а где-то далеко, глубоко в своих мыслях. И винить его за это было нельзя. В своей панике он выглядел поистине красиво, ведь наконец-то предстал передо мной настоящим, душой голым и истинным.

Ненароком залюбовавшись им, я снова наполнилась чувствами и, обеими руками взяв его за голову, нависла сверху, соединяя наши лбы. Вильям не сводил с меня глаз, что несказанно радовало, и, приблизившись к его губам, я была в сантиметре от поцелуя, но вместо этого, как истовую молитву, безостановочно зашептала:

— Ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня, ты любишь меня...