Останься в моём мире | [18+]

Тихо. С покрытого многолетним налётом крана свисала прозрачная капля, подрожала пару секунд и упала в воду, издав одинокий всплеск. Овальное зеркало над раковиной покрылось тонким слоем пара, размывая в себе отражение молочной плитки и висевшего на крючке коричневого махрового полотенца.

Моё голое тело было полностью объято тёплой водой, лишь голова и руки, свисавшие с бортика ванны, оставались сухими. Мокрые волосы липли к шее, пухлые губы искусаны до ран и крови, а покрасневшие глаза бесцельно смотрели в никуда. За эти дни они мало спали, много плакали и голодно рассматривали на экране телефона фотографии любимого человека — но никак не могли насытиться. Ведь вживую видеть его было гораздо приятнее: разглядывать каждую крапинку в холодной мраморной радужке, каждую тонкую складку у губ при ласковой улыбке, каждую вздувшуюся бордово-синюю вену.

Я молча ждала его. Каждые полчаса выглядывала через окошко на улицу в надежде увидеть его или чёрный Мустанг, каждый час проверяла телефон, на котором даже не был записан его номер, — но я наивно верила, что он отыщет мой, позвонит, признается, что скучает, обрадует, что едет ко мне. Но тишина продолжала тянуться.

Порой я ловила себя на мысли, что постепенно превращаюсь в Гвен, и от этого мне становилось дурно. Я уже и не помнила себя былую — свободную, спокойную, местами умирающую от скуки и в какой-то мере счастливую. Та Руна не беспокоилась о каком-то парне, не гадала, где он, думает ли о ней, чувствует ли то же, что и она...

Какой же жалкой он меня делал.

Спустив грязную воду, я вылезла из ванны, сняла с вешалки полотенце, обмотала им влажное тело и вышла в комнату. Вокруг царил бардак — такой же, как в моей бредовой голове, — и, скинув с кровати грязные вещи, я легла спиной на матрас. В коридоре загудели чьи-то голоса, топот, а я, взглянув налево, зацепилась глазами за цитату Сильвии Плат, которую когда-то считала своей исповедью, а теперь — проклятием.

«Я так отчаянно хочу быть любимой и быть способной любить».

***

— ...Маме я хочу купить серёжки от «Тиффани», а отцу... наверное, какой-то галстук или ручку с блокнотом. А может, подогнать ему качественный виски, чтобы немного задобрить? Или ничего — ведь он мне, как обычно, ни черта не подарит. Тогда маме достанется больше. Куплю ей серёжки и браслет! — разговаривала сама с собой Гвен, раскручивая из стороны в сторону ладони и смотря то на потолок, то на парту.

— Ты планируешь подарить своей маме подарок на сумму годовой зарплаты моей мамы, — в шутку отметила я, пока записывала в тетрадь нужный материал с доски.

— Не преувеличивай, в «Тиффани» как раз скидки идут, — отмахнулась она и наконец взялась за ручку.

Только записывать ничего не стала, а просто крутила вещь меж тонких пальцев. Раньше наш разговор мог прямо сейчас иссякнуть: я, как обычно, была бы занята учёбой, а Гвен витала бы в облаках. Но один вопрос изнуряюще щекотал под рёбрами, требуя ответа:

— А Вильяму собираешься что-то дарить? — незаинтересованно бросила я, даже не глядя в её сторону, а на деле вся сжалась в ожидании.

— Конечно! — фыркнула она. — Изначально я хотела походить с ним по магазинам, завести в парфюмерный, чтобы он присмотрелся к другим ароматам и сказал, какой больше всего понравился, а то тот, которым он сейчас пользуется, ему вообще не подходит. Но Вильям, чёрт его дери, улетел в Сиэтл на три недели и сообщил мне об этом только когда уже стоял в аэропорту! Представляешь, Руна? Я ждала все выходные, чтобы рассказать тебе об этом лично, а ещё чтобы ты услышала в моём голосе весь спектр злости и негодования! Нет, ну нормально вообще? Уехать и даже заранее не предупредить об этом! Ты бы знала, как мне перед мамой было стыдно — я же ей все уши прожужжала о своём плане, а он с таким треском провалился...

Каждое последующее её слово становилось громче, и миссис Мур, которая вела у нас историю языка и была похожа на живую смерть, услышав, кинула на неё взгляд полного негодования и раздражённо шикнула. Гвен стыдливо сжала плечи и сразу же замолкла, уставившись в свою пустую тетрадь, а я не знала, куда себя деть. Тело оцепенело так, что казалось, жизнь во мне остановилась, глаза жгло от воздуха, ресницы подрагивали, но никак не опускались, губы разомкнулись в молчании, а разум горел в адском огне.

— Руночка, ты что там зависла? Запиши то, что написала эта мегера, я потом у тебя перепишу, — прошептала Гвен и толкнула меня локтем в бок, тем самым рассеивая шок.

Проморгав и пустив, наконец, влагу в глаза, я посмотрела на озадаченную подругу, затем на доску, а после — на свои руки, к счастью, не дрожавшие.

— Да что-то задумалась, — насупив брови, невнятно бросила я и как ни в чём не бывало продолжила писать.

— Ещё эта долбаная сессия скоро, — раздражённо выдохнула она и оперлась лбом о свою раскрытую ладонь. — Иисус, дай мне сил.

Я промолчала, ведь если бы снова заговорила, то уже не смогла бы удержать надрыв в голосе. Из ниоткуда взявшийся шипастый ком начал царапать нежную слизистую горла, а в груди, из самого её центра, чьи-то безжалостные руки вырвали кровавый кусок мяса, образуя внутри меня непроглядную дыру. Мне хотелось выть, разрыдаться прямо сейчас от понимания того, что единственному человеку, которому позволила прикоснуться к своей душе, так быстро стала безразлична. Но, плотно сжав обветренные губы, я терпела — ведь Гвен рядом.

— Свободны! — прокричала ворчливым голосом миссис Мур, и, вскочив на ноги, я быстро собрала вещи в сумку.

Гвен тем временем подкрашивала симметричные, напитанные губы, смотря в маленькое зеркальце, которое держала на вытянутой руке. Почёсывая отросшими ногтями ладонь до красноты, я ждала её, умирая от желания поскорее оказаться в своей комнате.

— Как тебе моя новая помада? — повернувшись ко мне и похлопав липкими молочно-розовыми губами, спросила Гвен.

— Красиво, — проронила я, сглатывая густую слюну.

— Всё, теперь можем идти, — улыбнулась она и встала на ноги, не забыв захватить свою сумочку.

Мы вышли из кабинета, прошли через просторный холл, полный людей, и покинули стены университета. Гвен обняла меня на прощание, взяла обещание, что к сессии будем готовиться вместе, и, помахав рукой, ушла. А я сорвалась в сторону студенческого жилья.

Мышцы икр ныли от резкой нагрузки, пышная грудь сильно тряслась и оттого болела, а глаза ничего не видели сквозь мокрую пелену. Оставив аллею, усыпанную блестящим снегом, позади, я с силой потянула на себя дверь общежития, вывалилась внутрь тёплого холла и поймала слегка ошарашенный и испуганный взгляд седоволосого охранника. Он сидел на посту, держа в руке откусанный шоколадный батончик и слушал местное радио из маленького радиоприёмника.

Не проронив ни слова, я ринулась к лестнице, перепрыгивая по две ступени, поднялась на второй этаж и навалилась на свою дверь, судорожно пытаясь засунуть непослушными руками тонкий ключ в замочную скважину. Наконец, щёлкнув пару раз, моё тело нырнуло в тёмную из-за опущенной шторы комнату и заперлось там.

Душевная боль, ощущавшаяся неподъёмным грузом в животе, вырвалась наружу одним долгим, безмолвным криком. От нехватки кислорода лёгкие рвались на части, и, урывками жадно хватая ртом воздух, я давилась им, как обречённая на смерть рыба на суше. Вмиг обессилевшие колени подрожали и, не выдержав моего веса, рухнули вниз, сильно ударившись чашечками о твёрдый пол. Но мучила меня не боль в ногах, а зародившаяся дыра в груди, которая, казалось, была живой. Она дышала, ныла и отзывалась сковывающей, непрекращающейся агонией. Схватившись за неё сквозь кожу и кости, я царапала плоть, а затем била, пытаясь вышвырнуть из себя подаренный им недуг. Но мои попытки оказались тщетны, и, в край отчаявшись, я упала бренным телом на пыльный ковролин и дала волю слезам.

Мне не хотелось верить, что Вильям, смотревший на меня с такой лаской, целовавший с безумным желанием, мог легко исчезнуть, оставив после себя только жалкое «Прощай». Будто в тот вечер он знал, что покинет меня — надолго, а скорее навсегда. Игрался, издевался, насытился, скомкал и выбросил. Как я и всем нутром предчувствовала, но по-детски не хотела принимать за истину. А теперь осталась ни с чем. Одна, с осознанием собственного предательства, с этой ношей на душе.

Я встала спустя время, возможно час или полтора, пошатываясь, дошла до кровати и навалилась на неё. Слёзы на лице высохли, неприятно стянув кожу, голова трещала, а нос был полностью забит, из-за чего пришлось дышать через рот. Но мысли мои были зациклены не на собственном состоянии, которое, честно говоря, пугало — ведь я никогда раньше так не ревела, — а на полном вычеркивании Вильяма из моей жизни. Будто его и не существовало, а всё, что было — продолжительный кошмар, из которого я проснулась. Ни касаний, ни многозначительных взглядов, ни поцелуев не было. А десятки его фотографий, хранившихся в моей галерее, необходимо срочно удалить. И, потянувшись к телефону, я сразу же наткнулась на семь пропущенных звонков от Айдена. Сердце вмиг сжалось в тисках, зубы прикусили нижнюю губу, разрывая рубцы на ранах, а глаза бегали по яркому экрану, не зная — перезвонить сейчас или отложить на потом. Но меня ведь больше ничего не держало: тот, кого я ждала как одержимая, просто ушёл. Да и избегать Айдена дальше было глупо — он же любит меня, дорожит мною, заботится, лелеет. А это всё, что мне сейчас было нужно.

Нажав на кнопку «перезвонить», я вытерла сопли у носа, прочистила несколько раз горло и, спустя пару гудков, услышала его тёплый голос:

— Вишенка... наконец-то ты взяла трубку. С тобой всё хорошо? — обеспокоенно спросил Айден, словно чувствовал, что со мной что-то не так.

— Да, всё хорошо. Просто устала, — слабо улыбнулась я.

— Я могу прийти к тебе? Хотя бы ненадолго, — осторожно попросил он, а я, желая поскорее утонуть в мужских руках, без раздумий согласилась:

— Конечно.

— Скоро буду, — быстро сказал он и отключился.

Я бросила телефон на матрас, осмотрела ленивым взглядом половину комнаты, всё ещё находившуюся в беспорядке, и притянула колени к груди. Следовало бы хоть немного прибраться: спрятать грязное бельё, выкинуть пустые бутылки и обёртки от готовых сэндвичей, разгрести рабочий стол от кипы бумаг. Но единственной по-настоящему грязной вещью здесь являлась я. Моя кожа всё ещё помнила следы его прикосновений, язык — вкус слюны. И от этого всего нужно было избавиться. Смыть. Стереть. Срочно!

Вскочив на ноги, я первым делом выбежала из своей комнаты и побежала по лестнице вниз — в холл. На посту всё ещё сидел охранник, и, нечленораздельно объяснив ему, что высокий русый парень скоро явится сюда, попросит разрешения подняться ко мне — то его можно пропустить. Охранника долго уговаривать не пришлось: старик видел моё возбуждённое состояние, а женщине, которая была не в себе, лучше не перечить.

Поднявшись обратно, я собрала вещи, которые попадались под руку, запихнула их под кровать, кинула в урну весь мусор и, наконец, скинула с себя пальто, в котором ужасно вспотела. За ним — колючий свитер, чёрный бюстгальтер, потёртые джинсы, тонкие трусы — и так вскоре оказалась полностью нагой.

Зайдя в ванную, я включила воду и, задёрнув белую шторку, встала под горячую струю. Капли опаляли кожу, смывая в канализацию следы его пальцев. Пар поднимался к потолку и растекался по нему, а волосы лезли в рот, глаза, обвили шею и накрыли заострившиеся лопатки. Я быстро намылила голову, до покраснений протёрла жёсткой мочалкой тело и, обмотавшись полотенцем, вылезла из ванны.

Выйдя в комнату и открыв дверцы шкафа, я недолго порылась в полках и вытащила светлую, огромную кофту с длинными рукавами и серые спортивные штаны, которые быстро надела. Хотелось спрятаться хотя бы в одежде, скрыть свои формы, которые он с таким удовольствием и вожделением сжимал. Даже тошно уже от этого...

Вдруг в дверь слабо постучались, и, обернувшись, я пару секунд безотрывно смотрела на неё, почему-то страшась идти открывать. Но всё же мои ноги пошли вперёд, дрожащая ладонь коснулась металлической ручки и опустила её, а петли звонко заскрипели.

На пороге расслабленно стоял Айден, засунув руки в карманы чёрной куртки. На голову был накинут капюшон от толстовки, а нахмуренный взгляд сразу же впился в меня. Его прямые пшеничные волосы хаотично торчали в разные стороны, острый подбородок был напряжён, и тонкие губы растянуты в нить.

— Проходи... — тихо произнесла я и хотела было сделать шаг назад, чтобы предоставить ему место войти, как Айден выпалил:

— Ты ела?

— Что? — смутилась я.

— Ты ела? — повторил он.

— Сегодня?

— Вообще. Я не хочу тебя обидеть, но ты выглядишь так, будто сейчас с голоду умрёшь, — с горечью отметил он, снова проходясь неспокойным взглядом по мне.

— В последнее время что-то не было аппетита. Наверное, из-за предстоящих экзаменов, — пожала плечами я, издав фальшивый смешок.

— Я быстро. Сбегаю, куплю тебе поесть, — уже сорвался с места Айден, но я резко схватила его за локоть и остановила.

— Не надо, я не голодна. Лучше побудь со мной.

Айден молча смотрел на меня, оценивая просьбу, и, всё же поддавшись, остался, послушно заходя в комнату. Он стянул капюшон, следом снял куртку, повесил её на ручку двери, последовал за мной к кровати и сел на неё, широко расставив ноги.

Я встала между ними, опустив холодные ладони ему на мягкие волосы, с которыми начала бережно играться. Уткнувшись лбом мне в пустой живот, Айден обвил руками мои ноги и притянул их к себе. От него исходил уличный металлический запах, вперемешку с ароматом свежего мятного чая. И ни нотки табака или винограда.

— Я так скучал... — выдохнул он и поднял на меня щенячьи глаза.

Мне пришлось опустить голову, чтобы взглянуть на них, и, не переставая водить пальцами по его волосам, я ответила взаимностью:

— Я тоже.

— Почему же тогда ты закрылась? Перестала мне отвечать, всё время избегала встречи. Я ведь переживаю за тебя, Вишенка.

Мои руки в тот же момент замерли. Губы не проронили ни слова, даже не удосужились разомкнуться — хотя бы для вида. Усталые глаза бегали по его расстроенному лицу, пока мозг искал правдивый ответ. Но после истерики он был заторможенным, не способным придумать что-то стоящее, поэтому мне ничего не оставалось, как произнести жалкое:

— Я не знаю.

— Пожалуйста, скажи правду...

— Айден, я не знаю! — нервно вскрикнув, я слабо ударила его по плечам и отпрянула на пару шагов назад, а после подняла ладони вверх и зарылась в мокрых волосах.

Он хотел встать, подойти ко мне, чтобы успокоить, но, покачав головой, я безмолвно попросила не делать этого.

В мгновение меня начало всё раздражать — особенно влажная одежда, липшая к распаренному телу, от которой хотелось поскорее избавиться. Но перед ним я не могла этого сделать. Мысли размножались с бешеной скоростью, не вмещались внутри меня и в итоге вылились наружу бесконтрольным, бредовым потоком:

— Я не понимаю, почему мне становится только хуже, почему мой организм не может выработать какие-то там гормоны, которые сделают меня счастливой? Что... что с моим мозгом не так? Почему он постоянно находится в хаосе? Ведь моя жизнь... она хорошая! Отличная! У меня есть всё, что нужно: еда, жильё, парень, друзья... Но тогда почему? Что со мной не так? Что, чёрт возьми, со мной не так? Почему я такая? Айден, почему я не могу быть счастливой? Почему это происходит со мной? Почему...

Мой голос надрывался, а озябшее тело начала бить крупная дрожь, и Айден, поднявшись на ноги, обнял меня за плечи, пытаясь утихомирить. Я прильнула к тёплой груди, в которой быстро билось сердце, обвила худой торс и, зажмурившись, выжала последние остатки слёз.

— Я предполагал, что тебе хреново, но не думал, что до такой степени, — шептал мне на ухо Айден, гладя по спине между лопаток.

— Я допустила ошибку, кошмарную ошибку, и теперь расплачиваюсь за неё, — приглушённо призналась я.

— Какую? — насторожился он.

— Предала Гвен.

«И тебя», — мысленно добавила я, но в жизни не решилась бы произнести вслух. Я убью его этой правдой, растопчу — и никогда не смогу себе простить.

— Как предала?

— Я не могу сказать, прости, — подняв на него полные слёз глаза, промямлила я и шмыгнула забитым носом.

— А она знает?

— Нет.

— Возможно, это и к лучшему, — сквозь переживание слабо улыбнулся Айден. — Ты чувствуешь вину, раскаиваешься, а это главное.

— Наверное, — пожала плечами я и оборвала контакт, обратно прижавшись к нему щекой.

— Я волнуюсь за тебя и всегда буду рядом. Только не закрывайся от меня, ладно?

— Я постараюсь.

Айден немного помолчал, и я как будто слышала в воздухе его возмущение, но вместо этого он спокойно произнёс:

— Хорошо.

— Спасибо, — искренне выдохнула я, слабо покачиваясь у него на руках.

— За что? — издал смешок Айден.

— За всё, — я снова подняла голову к нему и, встав на носочки, оставила короткий поцелуй на тонких губах.

Он тут же потянулся за новым, более долгим и чувственным. Его правая рука поднялась к моей шее, а левая придерживала за поясницу, пока ненасытные губы упивались мною. Я позволяла себя целовать — не отдаваясь полностью, но и не оставляя его голодным, неудовлетворённым. Во мне не трепыхалось сердце, не сгущалась кровь, не покалывало между ног. Я чувствовала себя опустошённым сосудом, пустышкой, которую наполняли чужой любовью. Не той, которую втайне возжелала.

И самое забавное — фотографии человека, чьей любви я так и не дождалась, всё ещё, нетронутыми, хранились в моём телефоне.

***

Щёки и кончик носа покалывало от холода, а сухая ладонь покоилась в тёплой руке Айдена, которую он раскачивал, пока мы шли вдоль маленьких магазинчиков. Их витрины были обвешаны тонкими гирляндами, рождественскими украшениями, снежинками и игрушками в форме красно-белых леденцов. А в воздухе витал приятный аромат пряного глинтвейна и цитрусов.

Прошли те три недели, что Вильяма не было в Портленде, и за это время мне стало гораздо легче, чем было в начале. Ломка по нему держалась мучительные две недели: я ежедневно засыпала с мыслью о нём, видела его фигуру во снах, в свободную минуту смотрела на фотографии, а палец каждый раз дрожал над кнопкой «удалить», но предательски не опускался. Зачастую меня спасали книги французских авторов, учёба и друзья, от которых я старалась не отлипать. Но в моменты, когда всё-таки оставалась одна, — тонула в тоске. Я наивно полагала, что мне не составит труда стереть его из памяти, ведь раньше так и было: я тяжело привыкала к людям, и их резкая пропажа меня редко волновала. Но почему-то именно с ним всё было иначе.

Мне всё ещё было непонятно, в какой момент родилась эта влюблённость. Она как будто всегда жила во мне: таилась глубоко в недрах сознания и, увидев его, свой триггер, в мгновении вырвалась наружу. А может, это и не влюблённость вовсе, а обычное влечение — продолжительное, крепкое, навязчивое влечение. И нужно было ещё немного подождать, потерпеть, чтобы полностью очистить свой организм и мозг от него.

— О чём задумалась? — качнув меня за руку, нежно спросил Айден.

Я подняла на него глаза и растерянно промямлила:

— А, ничего... О подарках.

— Так ничего или о подарках? — хмыкнул он.

— О подарках, — коротко кивнула я, говоря очередную ложь.

Близилось Рождество, к которому я была совершенно не готова — ни финансово, ни морально. С каждым днём ко мне всё ближе кралось устойчивое ощущение того, что я не переживу эту зиму. Не смогу встать с кровати, функционировать, мыслить и дышать. Будто что-то плохое должно случиться — и мне этого не избежать. Хоть я и старалась вернуться обратно в жизнь, чаще улыбаться, разговаривать с людьми, забыть прошлое, но тревога никуда не делась. Временами я старалась её притуплять, но она неизменно оставалась со мной — под сердцем, в районе солнечного сплетения. Жила там, дышала и не давала покоя.

Компания Айдена была самой эффективной: рядом с ним меня всегда начинало клонить в сон, просыпался аппетит, появлялись хоть какие-то силы и желание выйти из своей головы. Но я всё ещё его не любила. Мне не хотелось целовать, обнимать и слушать о его переживаниях или радостях — я пропускала их мимо ушей. И он ни разу не жаловался, ведь главное — я рядом. Почти всегда в поле его зрения, и он довольствовался этим.

Мы гуляли по центру Портленда, наслаждаясь приятным холодом и праздничной атмосферой ярмарки, которая тянулась вдоль всей улицы. Я вышла искать подарки маме и Гвен, а Айден увязался следом, оправдываясь тем, что может помочь и сам бы хотел себе что-нибудь приобрести. Возражать я не стала и в какой-то степени хотела, чтобы он пошёл за мной. Может, это хороший знак того, что во мне начали появляться хоть какие-то чувства к нему? По крайней мере, я надеялась на это.

Когда небо окрасилось в глубоко тёмный, с редкими мерцаниями звёзд, а концы пальцев начали неметь от минусовой температуры, мы поняли, что пора возвращаться. Айден довёз меня до кампуса, на прощание ласково поцеловал в губы и уехал, а я зашла в общежитие, держа пакеты в руках. Охранника не было на посту, но негромко играло радио, вещавшее вечерние новости, в которые я не стала вслушиваться, и неторопливо поднялась по лестнице на свой этаж. В мышцах чувствовалась приятная усталость, на лице тянулась слабая улыбка от хорошо проведённого дня, и с пустой головой я легла спать, сразу же провалившись в сон.

Дни мои продолжались всё так же: учёба, Айден, прокрастинация, книги и Гвен, которой стало больше, чем раньше. И, быть честной, я была рада этому. Чем ближе становилась дата первого экзамена, тем чаще Гвен оставалась у меня с ночёвкой или я у неё. Она паниковала, постоянно повторяла, что боится, что считает себя тупой, — и я её успокаивала, твердила, что она сдаст, и всё будет хорошо. Когда она приходила ко мне, то всегда приносила коробку пончиков или печенья, обосновывая это тем, что сладкое улучшает работоспособность мозга. Я и не жаловалась, с удовольствием уплетая выпечку за обе щеки, благодаря чему вернула потерянные килограммы. Гвен вместе со мной повторяла весь материал — точнее, я повторяла, а она учила — переписывала лекции с моих тетрадей и просила объяснить некоторые темы, которые никак не могла понять. И я всегда шла ей на помощь — не знаю, от чувства вины или от собственного желания, но главное — Гвен оставалась довольной, а это всё, что мне было нужно.

— Только не говори, что мистер Уолш будет принимать экзамен, — протяжно заныла Гвен, утыкаясь лицом в книгу.

Она, одетая в хлопковую пижаму, лежала на моей кровати, прямо вытянув стройные ноги, а я, сгорбившись, с беспорядком на голове, в растянутой футболке с неизвестно откуда взявшимися пятнами на ней, сидела за рабочим столом.

— К сожалению, будет, — грызя конец ногтя и просматривая на шумном ноутбуке лекцию, хмыкнула я.

— Мне конец, — вздохнула она. — Знаешь, а я вчера подумала: может, послать Вильяма сдать вместо меня экзамен? Не зря же он литературу четыре года учил. И мистер Уолш всё равно не помнит, как я выгляжу.

Я резко сжала зубы, и твёрдый ноготь, не выдержав напряжения, треснул с краю.

— А ты не думаешь, что будет как-то странно — увидеть мужчину по имени Гвеневра Коллинз?

Подруга залилась милым, местами писклявым смехом, пока я отрывала белую мёртвую пластину и, не знаю зачем, положила её на край стола.

— Как у вас там дела? — бесчувственно поинтересовалась я, не отрываясь от яркого экрана ноутбука. Хотя букв перед собой больше не видела, шум от вентиляторов перестала замечать — слышала лишь нарастающий стук своего сердца.

— Отлично! — радостно воскликнула она. — Он стал лучше ко мне относиться, более бережно, что ли. Видимо, в Сиэтле кто-то знатно почистил ему мозги от мужской дурости. Знаешь, он даже сам пригласил меня на рождественский ужин! Обычно мне мама об этом сообщала, а тут — он! Ты бы знала, в каком я шоке была. Он, мне кажется, тоже удивился самому себе.

Её тон становился всё более эмоциональным, слова быстро проговаривались на одном дыхании. И, промолчав пару секунд, она спокойнее добавила:

— В общем, всё хорошо!

Я изобразила что-то наподобие улыбки и, так же не поворачиваясь к ней, тихо произнесла:

— Рада за вас.

— В последнее время ты что-то часто начала расспрашивать о нём. Неужто приняла его и перестала ненавидеть?

Её вопрос заставил меня застыть на мгновение, но, совладав с собой, я обернулась к ней, спотыкаясь о довольную ухмылку на идеальном лице. Без косметики, с запутанными волосами, уставшими оливковыми глазами и впалыми щеками она всё равно выглядела изумительно. На неё было приятно смотреть, и ни на миг не хотелось отрываться — как будто сам ангел манил к себе.

Мою душу кольнула зависть — или же ревность, — но мысль о том, что Вильям частенько видел это совершенство перед собой, любовался и владел ею, давно не давала мне покоя. И его слова о том, что моя внешность для него красива, были сладки, как мёд, но оказались насквозь пропитаны ложью — как и сам их хозяин.

— Просто интересуюсь, — пожала плечами я. — И моё отношение к нему никак не изменилось.

— То есть, если будет повод, ты его с ног до головы обосрёшь? — хихикнула она.

— Да, — улыбнулась я.

— Хорошо, что Вильям сейчас изменился.

— Ладно, давай вернёмся к экзамену, — громко вздохнув, я перевела тему и снова уткнулась в нудную лекцию, а Гвен — в книгу.

Бессонные ночи, литры кофе, пара истерик и полторы недели, в течение которых длилась сессия по всем предметам семестра, остались позади. Наши мучения оправдались хорошими, даже высокими оценками, и я приняла их как должное, а вот Гвен светилась от счастья, что не попала на пересдачу или не завалила. Выйдя из университета после последнего экзамена, мы крепко обнялись на прощание и разошлись по домам, чтобы наконец отоспаться.

По телу разлилось приятное чувство свободы и облегчения, а с уставшего лица не сходила улыбка. Позвонив маме и обрадовав её результатами, я неторопливо шла вдоль густой аллеи в сторону общежития, топча за ночь выпавший, пушистый снег. В воздухе витала лёгкая прохлада, а редкое солнце снова пряталось за облаками, окрашивая Портленд в серую дымку.

Мама, взвизгнув, поздравила меня с окончанием семестра, несколько раз спросила, когда я приеду к ней, и, пожелав хорошего отдыха, сбросила трубку. Длинная аллея подходила к концу, её голые, сухие деревья, объятые нетронутым блестящим снегом, обрубались на территории общежития, и вступив на неё, я полезла рукой в сумку за ключами. Звякнув ими и сжав холодный металл в ладони, я подняла глаза и заметила сидящую на уличной лестнице прямо у главного входа тёмную фигуру, испускавшую дым из зажжённой сигареты, которую держал между пальцев. Голова человека была опущена так, что лица не было видно, но всё моё нутро кричало о том, что это был он.

Дыра в груди вдруг неистово заныла, словно только зажившие раны разошлись и начали кровоточить сильнее прежнего. Пульс ударил в виски, а лёгкие сжались от нехватки кислорода. Я остановилась на месте, ища глазами выход из ситуации, но никаких запасных дверей не было, а люди вокруг проходили мимо. И, отчаявшись, что ещё не скоро попаду в свою комнату, я повернулась назад, размышляя — поехать к Айдену на такси или пройтись пешком, — как внезапно вспомнила о шарфе, который всё это время грел мою шею. Размотав его, я накинула белую шерсть на макушку и сделала имитацию капюшона, который скрыл мои волосы и лицо. Идея — так себе, но деваться было некуда, и, вдохнув поглубже, я сделала шаг вперёд.

Вильям сидел всё в той же позе, ни разу не шелохнувшись, пока его сигарета медленно тлела, а пепел сыпался к ногам. Я не спускала с него глаз, даже не моргала, боясь упустить момент, когда он неожиданно поднимет голову. Но когда я дошла до лестницы и начала подниматься по ней с вкусом полной победы во рту, крепкая мужская рука схватила меня за кисть и заставила повернуться к себе.

Весь мой план разрушился о его пустые, безжизненные глаза, которые смотрели прямо на меня. Его кожа была нечеловеческого, болезненно белого оттенка, лицо заметно исхудало, под ресницами легли тёмно-красные пятна, а запах от него исходил исключительно табачный. Казалось, что передо мной стоял живой труп, но то, с какой силой он сжимал мою руку, опровергало это. Я открыто ужаснулась его виду и дала жалости коснуться сердца — но лишь на секунду, ибо обида была гораздо сильнее.

Вильям разжал пальцы и отпустил мою кисть, которую я подняла к волосам и убрала с них шарф, ведь скрываться больше не имело смысла. Встреча, которую я когда-то безумно ждала, в итоге случилась, но счастья она никакого больше не приносила. Наоборот — пробудила во мне всю ту ненависть, которую я тщательно скрывала, давая лишь тоске выйти наружу.

— Привет, — слабо улыбнулся Вильям.

— Что тебе нужно? — ядовито выплюнула я, сверля его череп глазами.

— Прости, что так пропал, мне...

Не дав ему шанса оправдаться, я резко перебила:

— Заткнись. Мне не нужны твои извинения. Ты ясно дал понять, что я тебе не сдалась, так зачем пришёл?

— Всё не так, Руна. Я понимаю, что ты вряд ли поверишь, но нужна мне.

— Правда? Как мило, — криво ухмыльнулась я. — А ты мне — нет. Поэтому уходи.

— Руна... — с нескрываемым отчаянием выдохнул он и жалобно приподнял концы бровей у переносицы, что в мгновение вызвало у меня ярость.

Я была по-настоящему поражена его наглости: столько времени молчать, держать в неведении, чтобы потом явиться как ни в чём не бывало и врать о какой-то привязанности. Немыслимо! Меня всю душила обида и злость, хотелось наброситься на него с кулаками, бить, пока не иссякнут силы, оставить на его теле крупные гематомы, но вместо этого я выпалила:

— Ты, эгоистичный ублюдок, думаешь, раз пришёл ко мне и наговорил лести, то я тут же растаю и всё забуду? Если да, то ты тот ещё имбецил. Я не желаю тебя видеть, слышать — и в особенности знать.

Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но, не дав, я истерично крикнула:

— Катись к чёрту, Вильям!

Тогда он сжал мои плечи и легонько встряхнул, в надежде привести в чувство, но, к его величайшему сожалению, я осталась всё в том же состоянии. Мой взгляд пылал огнём, пока его серые глаза отражали в себе смиренное спокойствие, и лишь крохотное волнение проскальзывало моментами, выдавая его истинные чувства.

— Я не жду прощения и вряд ли получу его, но, пожалуйста, прими от меня это, — стальным голосом сказал Вильям и, опустив одно моё плечо, полез рукой в карман штанов и вынул оттуда маленькую голубую коробку.

— Что это? — недоверчиво покосилась я.

— Подарок.

— Оставь себе, — бросила я.

— Умоляю, Руна. Это единственное, что я прошу.

Метая нахмуренный взгляд с коробки на него и обратно, я недолго помолчала и с надеждой спросила:

— Если я возьму его, ты уйдёшь?

— Да, — с горечью ответил Вильям.

Прогнувшись под него в последний раз, я выставила раскрытую ладонь вперёд — и на неё тут же легла невесомая коробка, которую я убрала в открытую сумку. Больше мне сказать было нечего, видимо, как и ему самому. Мы молчали долгую минуту, пожирая друг друга взглядами, которые кардинально отличались: в моём читалось откровенное призрение, как в его — ласка и глубочайшее сожаление. Только оно не сработало на мне, и, поняв это, Вильям развернулся и направился в сторону чёрного Мустанга, которого я до этого момента не замечала.

Не имея желания дожидаться, пока он уедет, я опустила взгляд и случайно наткнулась на недокуренную сигарету, покоившуюся на пепельном снегу. Даже такая мелкая вещь вызывала во мне бурю раздражения, и, растоптав её, я наконец зашла внутрь общежития.

Уже в своей комнате я скинула с себя всю уличную одежду, надела пижаму и залезла вместе с сумкой на кровать. Вытащив коробку, я неуклюже открыла крышку, порвав её в одном месте, и пару секунд таращилась на тонкую серебристую цепочку с небольшим ярко-голубым кристаллом на ней. Внутри меня появилось странное ощущение того, что я уже где-то видела этот цвет, но не могла вспомнить, где. Будто что-то близкое...

Сжав подвеску двумя пальцами и потянув её вверх, я расстегнула застёжку, а затем аккуратно обвила украшением шею. Острые углы кристалла сразу же почувствовались на теле, но, не придав этому никакого внимания, я вскочила с места и побежала в ванную, где встала напротив грязного зеркала. И тогда, только увидев полноценную картину, я поняла, где раньше встречала этот оттенок. Он всегда был со мной — с самого момента рождения и по сей день.

Кристалл, висевший на моей шее и оттенявший бледность кожи, был идентичен с цветом моих глаз. И значило это то, что Вильям намертво запомнил их.