За гранью иллюзии

Author.

Будучи разбитым, будучи сломленным и ненавидимым.
Больше не мечтающим и позабывшим о потустороннем мире и облаках.

Отныне этот человек не знает жалости. Он не понимает. Больше не понимает, потому что не хочет осознавать, что существует чувства лучше пустоты.

Он наносит удар, лезвие ножа грубо входит в плоть. Новый удар, кровь быстрее покидает тело. Удар.

Снова...
Снова...
Снова...

Эти двое смотрят друг на друга так, словно только что осознали свое предназначение, смысл жизни.

Тот, кого склонили к земле, испускает последний выдох. Тот, что дикими глазами оббегает его лицо, удостоверяется в его изгнании, выдергивает застрявший нож из грубой ткани джинсовки и, поднявшись, выравнивает спину.

На одного гада меньше.

Шорох сзади, силуэт мальчишки разрывает свет в конце переулка. Мяч прискакивает прямо к остывающему телу и захлебывается в луже крови. От дыхания обоих не остается и следа...

Amethyst Styler.

— Прошу... — немо шепчет голос внутри меня и я убиваюсь мыслью, что этот голос сейчас слышу только я.

Все повторяется.
Все в точности до детали, как шесть лет назад...

— Только не снова...

Шаги.

— Что за..

Голос Скотта.

— Какого хрена?!

Секунда.
Резкий рывок и меня опускают.

— Да я из тебя всю дурь выбью, чертов ублюдок! — заливаясь пламенем кричит Скотт, вдавливая лицо незнакомца к двери.

Хоуп визжит в панике. Я подбегаю к ней и прижимаю к себе, отвернув от всего ужаса.

— Это твой недобойфренд?
— Вот же...

И это было зря.

Скотт замахивается. Я кричу:

— Скотт!

Он останавливается. Взглядом со слезами я указываю на Хоуп.

— Только не при ней...

Прошло ровно два дня с того момента, как меня чуть не изнасиловали.

В тот день, сразу после того, как я увела Хоуп на второй этаж, Скотт уговаривал меня вызвать полицию. Он хотел, чтобы справедливость восторжествовала. Однако он не учел, что именно в этом доме скрывают девочку, на которую объявили поиски.

И как бы Скотт не пытался скрыть свою ненависть, как бы он тогда не хотел задушить его голыми руками, незнакомца пришлось отпустить. Киллиану я тоже ничего не сказала. Как и не сказала близняшкам.

Теперь я чувствую себя намного уязвимее.
Теперь я чувствую, что кажусь совершенно другим человеком для остальных.
Для тех, кто мне дорог.

Я просматриваю свои фотографии на Facebook, которые были выставлены несколько лет назад. Мне хочется сказать себе много важных слов. Хочется сказать, какой я была глупой и хочется, чтобы эта фальшивая улыбка на всех фотографиях больше никогда не появлялась в моей жизни.

Лучше радоваться дождю и мраку так, как хочешь того именно ты. Радоваться внутри, если не можешь излучать улыбку. Перестать лгать себе.

Это все, чего я хочу.

Стук дверь.
Подхожу.

— Кто это?
— Это полиция. — сердце замирает. — Мы ищем пропащую девочку. Хотим допросить Вас, мисс...
— Стайлер, — открываю дверь с легкой улыбкой на лице. Минуту назад я ненавидела фальш, а теперь снова использую его. — Аметист Стайлер. Чем я могу помочь?
— Вы случайно не замечали эту особу? — женщина в полицейской форме протягивает мне фотографию Хоуп. На ней она держит ту же куклу, с которой сегодняшней ночью спала в кресле гостиной.
— Нет, не видела, — немного сощурив брови, отрицаю я, специально растягивая слова, пытаясь изобразить непонимание. — Она пропала, раз Вы спрашиваете про нее? Или что-то другое?

Наверху что-то приглушено падает, но этого хватает, чтобы женщина уловила этот звук и смутилась.

— Вы живете одна, мисс? — заглядывает она мне за плечо, на что я пытаюсь стоять ровно и не коситься. Ладони моментально потеют. Колени покрывается трясом и мурашками.
— У меня попугай, только и всего.
— Могу я обыскать дом?

Если она найдет Хоуп - ее заберут в приют и запрут там до совершеннолетия. Она будет также страдать, как страдала я. Также будет гореть под давлением счастливых чужих улыбок и угасать, понимая, что ее счастье уже выжало все соки.

Если же я продолжу так стоять, они точно поймут, что мне есть, что скрывать.

— Конечно, — натягиваю улыбку и отхожу в бок, освобождая проход.

Она медленно крадется по коридору, тихо и едва уловимо, как ходит хищник за минуту до нападения. И все-таки, пережитый опыт и чувство самозащиты заставляет ее держать руку наготове, чтобы вовремя достать пистолет из-под куртки.

Женщина начинает с кухни, однако когда не находит нужного, переключается на гостиную. Затем на ванную, а за ней второй этаж - спальню.

Здесь не по много мебели и не так много мест, где можно спрятаться. Полицейский осматривает шкаф - ничего. Опускается ко дну кровати, но все также, и тогда остается один вариант - занавески, которые также оставляют женщину в проигрыше.

Пытаясь угомонить рывки своей груди, я наполняю легкие воздухом до краев и вдыхаю его вместе с адреналином.

— Что ж, очевидно, Вам невероятно повезло. Но если вы что-то скрываете, мисс... — женщина недоверчиво сверлит меня взглядом.
— И если это окажется правдой, вы запрете меня в колонии, потом запрете к колонии для особо буйных, потому что, очевидно, я буду сопротивляться, и по итогу затащите в психушку? — я невинно улыбаюсь. — Бросьте.. Мне и без того забот хватает.
— Я вас предупредила. После второго раза этот дом будет запечатан.
— Я поняла вас. Хорошего дня.

С глупой и широкой улыбкой я закрываю дверь, прослеживаю, пока тень по ту сторону стекла отойдет от дома, и с усталым выдохом сползаю на пол. Рев двигателя. Полицейская машина уезжает.

— Эмир? — полушепотом из-за угла отзывается тихий голос. 
— Тихо-тихо, быстро спрячься! — шепотом кричу я, подбежав к Хоуп и затолкав ее обратно за угол гостиной.
— Она из полиции?
— Тебе нельзя сейчас высовываться!
— Она искала меня?

Панически оббежав окна взглядом,  выискивая силуэт полицейского, я ничего не нахожу и обречённо настраиваю фокус на двух небесных камнях девчонки. Ее взгляд такой спокойный. Даже не уставший, а наоборот, оживленный, но словно предупреждающий мозг о нападении и смирении.

Она была готова к тому, что ее найдут и отнимут у меня.

— Я не позволю им забрать тебя, — четко и уверенно говорю я, положив тяжелую ладонь на плечо светловолосой. Она выжидает паузу, прежде чем нанести удар.
— Ты уверена, что борешься за то, за что надо бороться?

Мое сердце останавливает и теперь мне кажется, что воздуха из приоткрытого окна гостиной недостаточно.

Она снова напоминает мне меня.

Тогда, мне также было шесть лет. Тогда, когда надежды ни на кого не было, когда я вынуждена была быть за себя. Когда я ломалась. А затем, когда в моей жизни начали появляться те, кто залатали мои раны сталью и насильно открыли глаза, чтобы я увидела настоящий мир.

Я думала, что жесток сам мир и что он карает тех, на кого укажет пальцем. Как же я ошибалась...

Я думала, что мне не везет и заставила себя думать, что это так. Считала себя ничтожеством до тех пор, пока не осознала, что ничтожеством себя считаю только я. Умоляла себя перестать страдать и плакать, потому вбила себе правило, что так нельзя.

Но можно все.
Все, если ты готов идти с этим до конца жизни. И «этому» вовсе не обязательно быть всегда плохим.

— Я уверена.
— Почему, Эмир?
— Потому что я не показала тебе настоящий мир. Таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким тебя заставили его видеть.
— Но ведь мир – не сказка.
— Да, только ты забываешь, как много перед нами открыто путей, куда можно пойти.

Она задумалась, и я почувствовала, как ее глаза заливаются искрами неподдельной веры. На бледноватом лице растянулась широкая улыбка.

— Хочешь сказать, я могу идти туда, куда захочу?

Я задорно киваю, вперемешку с коротким смешком.

— Могу есть, что захочу? Петь, когда захочу и даже танцевать в любой момент? — радостно спрашивает она, затем понимает, что сказала слишком громко, закрывает рот ладошкой и наклоняется ко мне. — Я даже могу посетить все страны мира?
— Ты можешь все. Главное – поверить в это и тогда ты действительно получишь все, что захочешь.

Один день. Одно утро.

Скотт приволок коробку. Точнее, телевизор. Маленький телевизор, которому отроду лет пятьдесят и который изобрели, кажется, только ради звука, а не картинки.

Я снова наливаю кофе и попутно проклинаю себя за то, что поймала мотивацию в два ночи и начала делать кардио и бегать по комнате, вспоминая прошлое. Тело умоляет меня присесть на мягкое кожаное кресло, — которое тоже стырил Скотт перед увольнением со своей четвертой работы. — и остаться в нем до конца дня. Желания бегать как раньше так и не появилось. После одной встречи с Эксис все желание пропадает. Даже не хочу видеть этих ублюдков. Бьюсь об заклад, это они мне тогда окна повыбивали и игрались со светом, когда я только приехала в этот город.

— Утро не без разочарований и потерь. Тело студента, Конора Джифри, было найдено сегодняшним утром на улице Глорада. По словам полицейских, убийца обошелся только одной жертвой, — проговаривает коробка над холодильником и моя рука с кружкой зависает в сантиметре от губ. Темная жидкость начинает дрожать и вместе с этим я невольно поднимаю взгляд на экран с рябящими фотографиями молодого парня. Больше я не слышу телеведущую. Запах ядреного кофе пробивает нос.

Русоволосый парень лет двадцати...
Зеленые глаза...
Темно-шоколадные брюки и пиджак...

Роняю кружку и та с грохотом разбивается у моих босых ног. Отшатываюсь спиной к стойке и опираюсь об нее, пытаясь устоять на ногах.

Это он приходил ко мне, выследив меня по Facebook.
Это он чуть не изнасиловал меня.
Это он убил Конора Джифри.

— Да как же ты узнаешь обо всем, что происходит со мной?..

***

— Разве аттракционы не должны быть закрыты весной?
— Должны, но, очевидно, кому то срочно нужны деньги, — пожимает плечами Киллиан, глубже засунув замершие руки в карманы бомбера.

Мы останавливаемся напротив аттракциона. Огромное судно раскачивалось с такой силой, что люди на нем кричали на весь парк, а ржавые запчасти поскрипывали и казалось, что эта конструкция вот-вот развалится.

— Похоже на «Емелю», — отзывается спокойный голос Киллиана позади меня, и уже через секунду боковым зрением я улавливаю темную дымку рядом с собой.
— Емелю?
— Да, этот аттракцион пользуется огромной популярностью в России. Наверное, поэтому американцы сворганили что-то подобное. Это прибыльно.
— Ты был в России?
— Пару раз из-за шалостей дяди. Он часто паниковал, что его депортируют из Америки и поэтому искал себе некое убежище.
— У твоего дяди проблемы с законом? Что он такого натворил?

На мои вопросы Киллиан усмехается. Полагаю, его позабавили не столько вопросы, сколько их количество.

— Он помог человеку и показал ему город. Как оказалось позже, тот, кого он спас - преступник, который сбежал из тюрьмы строгого режима.
— Какая-то несправедливая логика у твоего дяди.
— Многое в этом мире часто несправедливо.
— Я все равно не согласна, — стучу ботинком по асфальту, на что парень выравнивается передо мной и изгибает бровь в непонимании. — Он ведь хорошее дело сделал. Откуда он мог знать, что тот преступник?
— Ниоткуда. Просто мой дядя - паникер. И хоть паника иногда спасает, чаще всего - убивает. Сносит голову. А надо всего-то осознать, что большинство наших мыслей никогда не сбудутся, — спокойно отвечает тот.

При солнце его глаза намного прозрачнее и серебристые, чем обычно. Намного отстраненнее и холоднее. Намного загадочнее и кажется, что я совсем не знаю того, кто прямо сейчас передо мной.

Слева прокричали дети.

— Что с тобой стало? — тихо и приглушенно спрашивает темноволосый, делает шаг вперед осторожно залазит руками в карманы моей ветровки, как бы приобнимая, как за секунду его взгляд меняется.

Что-то нащупал.
Пачка сигарет.

— У тебя неплохой вкус, но ты уверена, что тебе это правда нужно? — достав пачку, тот крутит ею перед моим лицом.
— Вообще-то, я просто нашла ее.
— В любом случае, на мой вопрос ты так и не ответила.

Мне приходится сделать паузу, чтобы придумать хоть какой-либо аргумент. Мой взгляд поник в пол. Начинается дождь.

— Я часто думаю о том, что происходит в сердце родителей, когда их ребенок умирает.
— Хаос.
— Больше чем хаос, — резко поднимаю глаза на парня. — Они тоже умирают. Как их ребенок, только внутри. Умирают навсегда.
— И чем обычно заканчиваются у тебя подобные мысли?
— Я думаю о том, как бы мне хотелось спасти их детей. Мне больно видеть и слышать, как родители умерших начинают ненавидеть жизнь.
— Пытаться спасти других, когда себя спасти не можешь - безрассудно, — прошептал тот приглушенным голосом и лениво открыл пачку сигарет. Достает одну. Смотрит так, как человек глядит на таблетки от мигрени в надежде избавиться от боли. — Я сделаю все, чтобы никто не притронулся к тебе, ты же знаешь. Но мне будет трудно спасать тебя, когда ты хочешь спасти всех, кроме себя.
— Ты не из тех, кто боится трудностей.
— Я из тех, кто идет им навстречу.

Поджигает. Я ощущаю, как его пальцы в одно мгновение озаряются жаром.

— Тепло, — комментирует он спустя паузу, рассматривая плывущий огонек из зажигалки. — Прямо как душа человека, который не может убежать от собственного разума.
— А зачем убегать?
— А убегать и не нужно, — спокойно отвечает он. — Но он то об этом не знает.

Закуривает.
Закрывает зажигалку и встает с места.

— Куда это ты?
— Разговоры с тобой давят на психику.
— Ты ведь сам начал этот разговор! — недовольно восклицаю я, вцепившись в края скамьи.
— Я пошутил. Я увидел лавку с мороженным. Какое ты будешь?
— Мы выглядим не как пара, а как ребенок с отцом.
— Все дело в виденье, — улыбнулся тот, указав на висок и отступая от меня спиной назад. — Человек всегда видит то, что хочет увидеть. Ты считаешь себя ребенком?
— Ч..ч-то? Глупости! Прекрати смущать меня! — покраснела я, на что парень улыбнулся шире и полностью отвернулся от меня, спрятав руки в карманы бомбера.
— Я куплю тебе кофейное.

Мы созваниваемся с моей приемной матерью раз в неделю по видеозвонку. Вместе обсуждаем новые книги Стивена Кинга, обсуждаем парней, былые воспоминания, а затем она уговаривает меня вернуться обратно домой.

И я бы очень хотела приехать, однако разумной стороной своего мозга, понимаю, что она, вероятно, запрет все двери на замки, включит за мной жесткий контроль, либо прикажет своему идиоту - моему отчиму, - приглядывать за мной.

Моя мать - жесткий контроль по собственным правилам. Поэтому я решила, что просто закажу ей подарок на дом.

— Здравствуйте, это Стайлер, я звонила вам недавно по поводу цветов.

Она любит цветы и понятия не имеет, как их можно ненавидеть.

— Доставим сегодня вечером. Продиктуйте еще раз адрес пожалуйста, — проговорил дружелюбный, по мере правилам их цветочного магазина, голос девушки.
— Авеню Уолтер 19. Я переведу вам деньги. Спасибо.

Шестнадцатое декабря. День рождение мамы. Я в этом городе почти год.

Безусловно, она была в восторге, чего уж не сказать об отчиме, который не обошелся без издевок по типу того, что я не в силах зарабатывать деньги, и что выживаю я за последние граши. Отчасти, я не так много зарабатываю, но этого хватает элементарно на то, чтобы жить мне и шестилетнему ребенку в одном доме. Кстати, Хоуп скоро семь.

Никогда не скажу отчиму правду, а если и скажу, то, вероятно, когда перестану подрабатывать помощником мистера Френка в университете.

Правда уже в моей голове и я не обязана доказывать то, что уже знаю.

Прошла ровно неделя. Теперь я официально заявляю, что ненавижу проверять тесты студентов, включая свои, и если я хоть еще раз соглашусь на эту работу - потащу эту кипу листов домой. Всяко лучше, чем задерживаться в университете после пар, а потом плестись по темноте.

Облака плывут по чернеющему небу, обгладывая луну своими острыми клыками, а ноги устало волокут меня вдоль леса в сторону дома, пока разум торопит меня с приходом сумерек. Нос стынет от холода, я дышу ртом прямо в шарф и прячу руки глубже в карманы синей громадной куртки, которую мне одолжила Роуз.

Хоуп снова у близняшек. Можно не беспокоиться о том, чтобы втихушку мешать себе кофе, а потом испугаться от сонного лица шестилетней девочки, которая обязательно будет стоять за спиной.

Подхожу к дому. Взбираюсь по лестницам. Подношу ключ и нечаянно толкаю входную дверь пальцами.

Та отпирается...

Сердце рушится в пятки и своим весом придавливает мои ступни к доскам крыльца.

Стоит мне осмотреться вокруг, как самоуверенность тут же насмехается надо мной и своим давлением не оставляет мне выбора, кроме как сглотнуть слюну, сжать нож в правом кармане куртки и максимально тихо открыть дверь.

Темно. Не единого света и не единого звука, словно начался апокалипсис, где выжила только я.

Делаю шаг, наступаю на что-то и это хрустит под давлением. Бумага. Не могу разглядеть, что на нем, слишком темно.

Глядя вперед и сжимая рукоятку ножа до онемения пальцев, я нащупываю выключатель и врубаю свет в коридоре. Сердце отмирает и начинает стучать с бешеной скоростью. Пальцы ослабевают, отпускают нож, и тот с глухим грохотом падает на деревянный пол.

Фотографии, наклеенные на стены по бокам меня, без единого пропуска.

На одном фото спутавшие окровавленные светлые волосы... На другом, прямо слева от моей головы, рука, валяющаяся на коричневом ковру, а в углу видна мужская нога. Перерезанная гортань женской шеи... Серое платье, залитое кровью и воткнутый нож прямо в сердце.

Осознание.
Отшатываюсь назад и чуть не валюсь с ног.

Мужское тело, прибитое гвоздями к стене.

— Нет..

Женское лицо и потускневшие янтарные глаза, смотрящие в пустоту.

— Мама...

Напугана. Уязвима. Умиротворенна...

На этих фотографиях она была так слаба, словно все силы были потрачены на борьбу, на последние крики и вздохи. На глазах не было слез. Она не плакала. Больше не плакала и даже не пыталась. Только умоляла очнуться из сна и умерла с осознанием, что жесток был вовсе не мир. А Люди.

Люди, которые возненавидели себя и всех вокруг.
Люди, которые пользуются чужой наивностью и убивают.
Люди, для которых ад, это рай на Земле.

С грохотом повалившись на холодный пол, я обжигаю колени. С визгливым криком вцепляюсь в корни волос и сдавливаю их до такой боли, что мне кажется, они вот-вот вырвутся.

— Нет-нет-нет-нет... — рыдая, шепчу я, словно окунутая в безумие и запертая в темном коконе правды.

Я также умоляла себя очнуться. Умоляла, кричала и била пол до тех пор, пока не пришло осознание, что все наяву.

С первого же попавшего на глаза комода летят все вещи. Духи разбиваются об стену и тянутся слезливым следом по обоям до самого низа. Косметика разлетается по всему коридору и сбегает от меня в гостиную. Следующим срывается с розетки тостер, летит в стул и тот с грохотом разбиваются об деревянный пол.

— Твою мать! — воплю я, разрывая глотку, и пытаясь выплеснуть все эмоции, словно чтобы остаться без чувств, но крик только больше добивает меня.

Хватаю стул. В голове всплывают фотографии. Зажмурив глаза, я отмахиваюсь от них, ударяя по предметам вокруг себя.

Стойка.
Холодильник.
Кресло.
Стул ломается.
Крик...

Бросаю его на пол, отшвыриваю остатки в коридор и вслед за своим бешеным дыханием слышу сотни разбитых осколков.

Пару минут я стою неподвижно, пытаясь привести себя в чувства и ровно до тех пор, пока тело не издает последний встряск, а пальцы не перестают разрывать нежную кожу ладони.

Подхожу к разбитому зеркалу. Все эмоции сразу же сметает волна растерянности и чувства тупика.

Арка разбитого зеркала, а за ней небольшая комната два шага в ширину и один шаг вдаль. По центру деревянный, побитый временем стул, а под ним небольшие красные пятна, которым, наверное, уже несколько лет.

Что-то заставляет меня поднять осколок. Тыльная сторона - отражение, я вижу свой панический, дерганный взгляд. Переворачиваю. Отражение глаз пропадает и теперь я вижу деревянный пол и носки своих кроссовок.

Это не обычное зеркало.
Это зеркало, через которое можно наблюдать.
Наблюдать за мной...