Глава 25
После долгой дороги тело умоляет о привале. Ноги гудят и требуют прекратить путешествие хотя бы на час. К счастью, Кассиан не отказывает в моем скромном желании.
Мы проходим еще немного, поднимаясь на уступ Вороньей горы. Туда, где после шумного рынка тишина кажется мертвой, а ветер доносит и снежную свежесть, и запахи леса.
Кассиан разводит небольшой кострище, а я смотрю, как серебристый месяц клонится к горизонту. Мы с королем Двора Ночи молчим, будто опасаясь, что любые слова здесь зазвучат громче, чем нужно.
Я видела множество фейри, но за все время так и не встретила ни одного с глазами цвета пепелища. Ни одного, кроме Кассиана. Цветная кожа, витые рога, крылья и хвосты куда обыденнее этого.
В детстве, когда Вивьен выпрашивала истории про фей, мама всегда соглашалась и рассказывала нам их перед сном. Иногда она забывалась, и невинные выдумки выходили из-под контроля, оголяя дурную натуру фейри.
Однажды нам с Вив довелось слышать одну байку о том, что каждый из волшебного народца, будь то эльф или фейри, пикси или эттин, с рождения имеет постоянный цвет глаз, должен иметь, с момента появления на свет и до своей смерти. Однако одним днем родился тот, кому было предрешено пережить невозможное.
Тот мальчик появился на свет со счастливой улыбкой в прекрасной семье. Он рос в тепле и заботе. И рос невероятно красивым, что не должно быть так удивительно, но красота его была неописуема, поражала даже местных жителей.
Когда юноше миновало восемнадцать, слухи о прекрасном фейри дошли и до правящей в то время королевы Эллоуин. И вот его ждут ко двору.
Надев свой лучший наряд – изумрудный кафтан, украшенный золотой вышивкой, что сотворила матушка, юноша предстал перед Эллоуин.
Королева была в восторге. Перед ней и впрямь стоял желанный фейри, и выглядел он так, как описывали его придворные: волосы цвета ржи, что сияют золотом в свете дня, бледная кожа с ярким румянцем на щеках, длинные ресницы, обрамляющие каемку травяных глаз.
Юноша и слова проронить не успел, лишь склонился в поклоне, как Эллоуин подняла свою тонкую ручку.
Снисходительно улыбнувшись, она ласково произнесла:
– Мой милый, вижу, ты так же прекрасен, как о тебе говорят. Не хочешь ли ты быть со мной, при дворе? – вопрос был ненавязчив, однако даже глупец понял бы, что отказ неприемлем.
Эллоуин славилась самой жестокой и властной правительницей Мертвых земель, будучи родом из Неблагого Двора. Ангельский лик, легкий стан ее и очаровательная улыбка, скрывающая мрак души, погубили многих. Никто не мог ей отказать. Никто даже думать об этом не смел.
Но юноша, такой наивный, никогда не встречавшийся с жестокостью этого мира, отказал королеве.
Выходка фейри оскорбила Эллоуин. Она не вымолвила больше и слова. Юноша же вернулся домой.
«К чему столь длинное предисловие?» – спросила тогда Вив у мамы. А дело вот в чем: правительница Мертвых земель не могла смириться с отказом, она решила заставить мальчишку приползти к ней на коленях, молить, чтобы она снизошла, позволила ему просто сидеть рядом с собой.
Что было дальше – ясно как день. На следующее же утро стражники вломились в тихое поместье семьи юноши и на его глазах жестоко убили отца, а мать посадили в темницу.
Эллоуин ждала юношу, думала, он будет рыдать, склонившись у ее ног, лишь бы его мать освободили. Однако матушка тайно передала сыну послание: «Желаю тебе лишь свободы. Все будет хорошо». Семь слов, написанных дрожащей рукой, стали последней каплей в стакане этой истории.
Юноша не покорился Эллоуин, даже когда она завладела судьбами его семьи. Это было смело. Отважно. Непозволительно.
Слухи о весточке из тюрьмы дошли до ушей быстро, и буря ярости, выжигающая сердце оскорбленной королевы, вырвалась на свободу. Остатки маски милосердия Эллоуин растворились, растаяли, как снежинки на ладони. Она решила растоптать непокорного мальчишку, превратить все, что у него было, в прах.
И первой в очереди к эшафоту оказалась мать юноши. Ее убили публично, на глазах множества придворных. Руки женщины отрубили, а в сердце, клокочущее в разрубленной грудине, вонзили тонкую иглу, пропитанную ядом так, что то почернело и начало гнить еще на последних издыханиях несчастной.
Следующим под карательную руку легло поместье. Его сожгли, а юноша потерял все. Красота его поникла на фоне несчастий, а глаза потухли, превратившись в пепелище.
Я смотрю на Кассиана, и на душе делается скорбно. Я знаю: мама не выдумывала истории. А потому уже не могу отбросить чувство, что и Кассиан пережил что-то страшное. Как юноша из сказки.
– Что с тобой произошло? – срывается с губ тихо, почти шепотом, привлекая внимание Кассиана.
Он поднимает голову и в отблесках пламени, темноты сумрака глаза его серебрятся еще ярче.
– Твои глаза, – продолжаю я, ощущая удушливую нелепость. Мне не следует спрашивать, но остановиться уже не могу. Я хочу знать, что выжгло душу короля, – я знаю, просто такого не случается.
– Раньше они были другого цвета, – пытается изобразить улыбку Кассиан, усаживаясь на землю, – зелеными, как у отца.
Присаживаюсь рядом с фейри, запуская пальцы в выжженную кровью траву.
– Изумрудный цвет так красив... – продолжает с сожалением Кассиан. В его словах нет зависти, лишь горькая грусть, будто однажды он безвозвратно потерял что-то невероятно ценное.
Думал ли маленький принц, что, утратив королевский цвет глаз, вместе с этим навсегда потерял любовь и признание отца? От этих мыслей становится пакостно, а поперек горла встает что-то колючее. Пытаюсь проглотить это, но ничего не выходит.
– Даже самые яркие звезды умирают, – я поднимаю взгляд на огромное, безграничное небо, где сияют холодные и такие далекие огоньки. Кажется печальным, что даже они не вечны, – но на их месте обязательно появляются новые.
Мать Кассиана была смертной. Поэтому я никогда не могла разглядеть его эмоций. Темный Лорд Двора Ночи, сотрясающий воздух одним взглядом, никогда не был истинным фейри, чистым фейри.
– Ты ведь наполовину человек? – осторожно, совсем тихо, будто не хочу, чтобы кто-то узнал этот секрет. Но мы здесь одни.
Кассиан устало поворачивает голову в мою сторону. «Когда же ты последний раз спал...?» В слабом полумраке его лицо кажется особенно уставшим.
– Верно. Какая умная мышка, – снова пытается улыбнуться, но выходит измученно: уголки губ все равно опускаются, словно против воли хозяина. За раскрытие подобных тайн можно и головы лишиться, но мне совсем не страшно.
Розари была матерью Кассиана. Та самая смертная, у которой получилось подняться так высоко.
Как же так вышло? Как девушка смогла стать любовницей самого короля Благого Двора? И я невольно вспоминаю маму, но тут же отмахиваюсь от воспоминаний. Кто-то говорил, что Розари была невероятно красива, красива, как фейри, совсем не как смертная. Шарон оказался сражён, однако верностью и преданностью похвастаться не мог. Розари стала не первой и не последней фавориткой короля. Говорили лишь, что любил он её чуть пламеннее, чуть горячее, чем других. Кассиан же стал плодом этой безумной обжигающей любви.
– Всего пара дней без сна, план ведения грядущей войны требует много сил.
Глаза мои удивлённо распахиваются. Растерянно смотрю на сипло смеющегося фейри. Улыбка невольно касается и моих губ. Складываю руки на груди. Жду объяснений.
– Так уж вышло, что я умею мысли читать, – непринужденно пожимает плечами. – Всё самое сокровенное. Все секреты и тайны. Особенно люблю копаться в головах людишек, – непростительно нагоняет интригу. И после минутного молчания добавляет:
– Держу пари, звучит глупо, но когда-то я дал себе обещание, что не буду использовать это на тебе без крайней необходимости. Но сейчас сорвался. Впервые за всё время. Прости, – тяжело выдыхает, запрокидывая голову и открывая шею объятьям тусклого уходящего ночного света. – Мне не хотелось знать, что ты выкинешь в очередной раз.
Я больше не улыбаюсь. Перед глазами мелькают картинки тяжелого взгляда, с которым так часто Кассиан глядел на меня в замке. По рукам пробегают мурашки. Он мог залезть в мою голову, стоило только пожелать.
– Боишься? – фейри обращается ко мне всем телом, и дышать становится труднее. Теплые блики от костра пляшут на светлой коже, а очи смотрят так, что я готова разглядеть в них беспокойство.
Он искренен, так мне хочется верить. И не хочется вместе с тем. Потому что я не такая.
Молчу, но жажда крикнуть: «Прочти всю ту дрянь, что в мыслях», невыносима. Прочти, Кассиан. Избавь меня от истязаний. Прикончи, лишь бы только больше не кривить душой.
– Себя больше, – наконец отвечаю я, и мы снова замолкаем.
Слышен только треск костра.
Знаю, говорить столь откровенные вещи Кассиан не планировал, неужели он продолжает играть хорошего парня? Или...? Я осекаю себя.
В это самое мгновенье, фейри кажется другим, кажется обычным, несмотря на заостренные кончики ушей и такие длинные красивые пальцы, необыкновенные глаза и безупречно белоснежную кожу. Волосы небрежно растрёпаны, корона не венчает голову. Серебряные ресницы едва заметно переливаются в свете луны, тонкие веки подрагивают, когда Кассиан прикрывает очи.
Прислушиваюсь к его размеренному дыханию, и былая тревога сменяется таким непривычным спокойствием. Будто я дома, будто не было никакого волшебства, никакого Кассиана, никаких Мертвых земель.
Выуживаю помятую сигарету из кармана. Эта гадость казалась невероятно притягательной в особенно тяжелые деньки. Наверное, так говорят те, кто пьет и те, кто принимает морфий. Разница лишь в том, что я никогда не срывалась, чтобы выкурить. Лишь изредка вертела тонкие трубочки в руках или сжигала их, как спички.
Зажигалка тоже при мне. Щелчок. Маленькие искорки взмывают в небо, плавно танцуя в воздухе. Подношу ручное пламя к сигарете, зажатой в пальцах. Я не курю. Лишь однажды, в детстве, маленькая глупая Эбигейл выкурила одну единственную сигарету.
Помню, как это было: за школой с кучкой таких же семилетних экстремалов. Попробовать меня уговорили быстро. Тэйт Милтон стащил у отца пачку дешевых «Marlboro». Густой дым затек в легкие, заставляя закашляться до тошноты. Отвратительно.
Поджигаю. Огонь безжалостно пожирает папиросную бумагу. Касаюсь губ, втягивая губительный дым. Чувствую, как он стелется, покрывая легкие. Ужасно. Выдыхаю. Молочная пелена обволакивает все вокруг. Такая красивая, но такая убийственная. Это – моя последняя сигарета.
– Спасибо, что рассказал. – Кассиан бросает в мою сторону удивлённый взгляд. Благодарность делает из говорящего должника. – Не смотри так, люди говорят «спасибо». Но я надеюсь, впредь ты будешь держать данное обещание.
Кассиан дважды едва заметно кивает.
– Каково это? – он смотрит на дымку, густеющую с каждой секундой.
– Что? – я выдыхаю, повернувшись. Дым просачивается сквозь губы.
Фейри взмахивает рукой, разгоняя облачко и, прикрыв глаза, вдыхает остатки повисшего смога.
– Травить себя.
Ах, яд питает нас всегда, накладывая пропитанные отравой бинты прямо на сердце. Каждого. И порой одна жалкая сигарета – ничто, в сравнении со смертоностностью лжи, обмана и предательства.
И мне хочется верить в противоядие, но пока я обречена жить со съедающими душу мыслями.
Между нами снова воцаряется молчание. Не то напряженное, с горьким привкусом, другое – уютное и теплое...дружеское. И в это мгновенье оно лучше любых слов. Здесь, на склоне Вороньей горы, в тусклом свете звёзд и аромате той единственной сигареты они не нужны.
Касаюсь пальцами сырой травы, потушив бычок. Недавно прошёл дождь. Капли приятно холодят кожу. Всё ещё не привыкну, что зелень тут имеет не только привычный оттенок.
– Жаль, – когда Кассиан снова подает голос, от неожиданности вздрагиваю. – Жаль, что в таком красивом месте кто-то погиб.
Неужели я слышу сожаление в голосе Темного Лорда?
– Этот кто-то был моим другом, – не перебиваю, лишь тихонько кладу ладонь на плечо фейри. – У меня когда-то был друг. Я любил его.
Чувствую, как тяжело даются эти воспоминания. Кассиан позволяет себе откровенность. Передо мной. И я знаю, сейчас он ненавидит себя за эту минутную слабость.
– Я понимаю, – подбираю слова. – Можешь рассказать позже. Я буду ждать столько, сколько потребуется, – вижу облегчение на измотанном лице.
Не могу удержаться и осторожно поднимаюсь на ноги, делаю несколько осторожных шагов – будто подхожу к скалящемуся волчонку, что остался один в этом жестоком мире, был отвергнут всеми и не привык открываться кому-то, прикрывал боль жестокостью. Аккуратно, опустившись на колени, обнимаю фейри. Чувствую такой привычный аромат дерева и лесной свежести. Кассиан не отстраняется, кажется, даже не дышит.
– Прости... Я не должна была... – чувствую неловкость и кровь, притекающую к щекам.
Хочу подняться с колен, вернуться на место, как будто ничего не было. Никакой ночи откровений.
Я не должна была этого слышать.
Но вдруг чувствую холодные пальцы, нежно, почти невесомо обнявшие в ответ.
***
– Что важнее, Кассиан, любовь подданных или их страх перед королем? – белая мраморная пешка шумно шагнула на одну клетку вперед. Фигура отражала тусклый свет яркого пламени свечей.
– Любовь, – юный фейри растерянно рассматривал хрустальную доску, неуверенно касаясь пальцами самой высокой из фигур – короля с черным клинком и багровой короной.
– Ошибка. Страх – куда более эффективный двигатель. Любовь народа не подарит власть и признание, Кассиан. Добрый король – свергнутый король.
Мальчик нахмурился, сдвинув брови к переносице.
– Но ведь это не так, Господин...
Голос его стал совсем тих. Казалось, каждое слово стоило маленькому фейри огромных усилий. Он боялся.
– Ах, глупый мальчишка, твое молодое животрепещущее сердце еще не успело познать жестоких истин этого мира, не успело сжаться от его холода. Я надеюсь, время исправит это.