Глава 14. Кассиан
Судьба единственного сына Верховного правителя Светлого двора с самого детства была покрыта тернистыми зарослями.
Мальчик рос один, не ведая родительского тепла, ведь король мечтал провести на троне вечность, а родившийся наследник грозился отобрать у него желанное. Власть Шарона утекала по крупицам и чем быстрее Кассиан рос, тем скорее бежали эти часы.
Год за годом мальчик пытался заслужить любовь отца. Год за годом король ожесточался все сильнее. Мысль свержения породила в сердце Шарона червоточину.
Неугодный наследник собирал пытливые взгляды, порождал вокруг себя неугомонный шепоток. Он все отчетливей ощущал себя чужим, но никак не мог понять, отчего.
Его мать, женщина с таким прекрасным и нежным именем, пропала, стоило мальчику появиться на свет. Любовь Шарона и Розари была подобна спичке: угасла так же быстро, как вспыхнула.
Кассиан взрослел, а ткущийся вокруг кокон не подающего надежд отпрыска становился все толще. Одним днем он перекрыл мальчику кислород. Как в старых сказках злая мачеха жаждала избавиться от падчерицы, король, не в силах бороться с собственным страхом, решился сослать сына в Двор Костей, самую порочную часть Земель.
Хельхейм. Достаточно одного слова, чтобы описать этот мрачный уголок: холод. Лед владел сердцами и глубочайшим слоем пронизывал землю. Двор, вдвое меньший Неблагого, внушал ужас каждому, кто проживал в Землях.
Двор Костей находился на северо-западе, вдали от Благого дворца, был погружен в вечную стужу и мрак. Его извечно обдували ледяные ветры, а солнце не пробивалось сквозь черное небо никогда. Возвышающиеся над кладбищем и застывшей водной гладью шпили угрожающе встречали каждого, кто решался подойти близко и пройти по вымощенному вековым камнем мосту.
Когда Эйраэлл отрубил голову прежнего правителя и, приказав разлить кровь убитого по бокалам, испил ее в кругу придворных, Двор Костей прозвали царством мертвых. Здесь развлекались, заменяя спинами хобов обеденные столы, выстраивали людей, затуманенных магией, как мишени, чтобы тренироваться в стрельбе из ледяных луков, и пили из стеклянных кубков кровь врагов вместо вина.
Шарон подписал с Эйраэллом договор, по которому отдавал мальчика в полное распоряжение. Той бумагой он отказался от сына.
Мальчик, не получавший любви рядом с отцом, после ссылки лишился ее вовсе. Отвергнутому Светлым Двором наследнику выпала доля вырасти в окружении жестокости и зверств неблагих.
Кассиан помнил, как впервые вдохнул режущий легкие ледяной воздух, как шел за стражей, не чувствуя собственных ног и едва ли понимая, что происходит, как хрустел иней и захлопнулись с ревом голодного зверя ворота. Помнил, как заперся в отведенной комнате, чтобы спрятаться от теней, что казались острыми и грозились схватить за сапоги, и тишины, что пугала сильнее криков. Помнил, как не мог заставить себя улечься в постель: мысли о предательстве отца не давали ему покоя. Но, в конце концов, понял, что назад дороги нет. Что никто не придет спасать его.
В Хельхейме воздух был вязким, здесь всегда пахло гарью от костров сожжения и металлом из пыточных, а при каждом вдохе в горле оседал кислый вкус крови. Кассиан решил, что так чувствуется гибель прошлого: оно, заключенное в кандалы, сгорает в жарком пламени. Сгорает предательство и отрешенность отца, сгорает безразличие матери, сгорает образ Благого Двора. Все, кроме веры в то, что любовь родителей еще можно заслужить. Все, кроме надежды на лучшее.
«Молодое животрепещущее сердце», – так Эйраэлл прозвал Кассиана в их первую встречу. Тогда же он пообещал исправить это.
И сдержал слово. Не жестокостью – терпением. Не лаской – правдой.
Наверное, это случилось, когда владыка Двора Костей впервые положил свою тяжелую, облаченную в кожаную перчатку ладонь на плечо Кассиана и передал право вынести приговор. Когда юноша впервые увидел вес собственного слова. Когда впервые стоял у костра лицом к лицу с адским воем того, кого покарал.
– Это дыхание власти, – произнес Эйраэлл в тот день, стоя рядом с Кассианом. Вечно бесстрастное лицо владыки, белое, будто вырезанное из мрамора, было обращено к огню. – Пекло пламени.
– Оно уничтожает, – стиснув зубы, процедил юноша. Из костра раздался хруст костей.
– Оно очищает и созидает, если укротить его, Кассиан.
Укротить холодными руками и ледяным сердцем.
Шли годы. Прежняя жизнь в Благом Дворе все больше походила на странный сон, а лицо отца в памяти Кассиана сохранило только выражение разочарования. Если Шарон делал все, чтобы превратить собственного сына в монстра, что ж, так тому и быть.
Робкий мальчик в прошлом перестал бояться теней и закрывать рот ладонью, чтобы не чувствовать кровавый привкус, холодный ветер больше не резал его кожу. Сердце Кассиана ожесточилось, а взгляд растерял наивное ребячество. Он не хотел быть жестоким. Но понял, что доброта – роскошь, которую он не может себе позволить.
Эйраэлл больше не казался чудовищем. Пока Шарон прятал своего монстра под маской добродетели, владыка Двора Костей позволял своему выходить в свет, позволял ему говорить. Он был честен и справедлив в своей жестокости. Он стал потерянному мальчишке наставником. Наставником, что сдержал слово и не взрастил в юноше зерно отмщения.
Но потом пришла зима, что оказалась холоднее всех прежних. Она забрала правителя царства мертвых. А вместе с его уходом оборвалось и что-то внутри Кассиана – тихо, без звука, как падает снег. Ведь плакать он уже разучился.
Весть о смерти Великого Эйраэлла разлетелась по Землям, как порыв шквального ветра. Как развеялся над кладбищем прах его сожженного тела.
День за днем слухи множились, а краски вокруг образа нового правителя Хельхейма сгущались. «Темный Лорд. Темный Лорд», – шептали жители с трепетом. И с каждым шепотком Шарон становился все мрачнее. Если старик Эйраэлл мертв, заключенный с ним договор превратился в ничто.
Говорили, новый правитель обладал глазами цвета пепла, а взор его пронзал насквозь. Он был юн. И теперь владел всем Неблагим Двором.
А потом, словно гром после молнии, шепот принес Шарону имя Темного Лорда.
Кассиан. Его родной сын. Сын, которого он собственными руками отправил в Двор Костей. Тогда это казалось спасением, но теперь обернулось проклятием.
Мысли о мести и страх потерять корону нахлынули на Шарона с новой силой. Вместе с злосчастным пророчеством, что повисло над его головой как дамоклов меч, это действовало разрушительно.
– Он не посмеет, – беспрестанно повторял Шарон каждую ночь перед тем, как отойти ко сну. Слова его звучали все более отчаянно и остервенело. – Он не посмеет бросить вызов Светлому Двору.
Но глубоко внутри что-то шевелилось – чувство, не дающее покоя неделями. Оно жгло, как ледяное пламя, и пугало, что все только начинается.
Подвел черту сон, что явился Шарону одной из тревожных ночей.
Король стоял на мосту из терновых ветвей, над рекой, черной, как беззвёздное небо. С другого берега на него смотрел Кассиан, совсем юный, как в тот день, когда стража увела его, в венце, сотканном из колючих ветвей. В его руках горел факел, и свет от него не грел, а резал.
– Отец, – произнес он тихо. – Ты учил меня бояться тьмы. Но разве тьма страшнее тех, кто прячется в свете?
Шарон проснулся с криком. В горле его стоял вкус пепла. С тех пор он больше не упоминал имени сына. Но каждый раз, когда ветер с севера приносил запах гари и металла, он знал: это дыхание Хельхейма. Знал, что мальчик, которого он отверг, теперь правит смертью и имя его заставляет местных содрогаться, а кровь стыть в жилах.