Падшие ангелы

Первые лучи утра, бледные и робкие, только начинали красться по стенам комнаты, когда в дверь постучали. Стук был тихий, ненавязчивый, почти призрачный, будто кто-то стучал костяшками пальцев, боясь быть услышанным. Но для Маркуса, чей сон и без того был чутким и прерывистым после всех последних событий, этот звук прозвучал громче любого грома. Он вскинулся на кровати, сердце замирая в груди от тревожного, знакомого предчувствия. Воздух в спальне казался густым и спертым, пахшим пылью и одиночеством.

Он медленно поднялся, и его босые ноги коснулись холодного пола. Каждый шаг отдавался в тишине пустующей квартиры. Дверь была тяжелой, массивной, последним рубежом между ним и враждебным миром. Марк повернул ручку, и створка с тихим скрипом отворилась, впустив внутрь утренний холод и призрачный образ на пороге.
Это была Френсис. Но такая, какой он никогда не видел ее прежде. Она была лохматой, ее обычно ухоженные волосы сейчас представляли собой черное, спутанное облако вокруг бледного, исхудавшего лица. Тушь, размазанная по щекам мокрыми, грязными дорожками, лежала на коже как шрамы, подчеркивая красноту опухших век. Ее одежда была помята, на тонком свитере виднелись следы уличной грязи. Она стояла, пошатываясь, вцепившись в косяк двери исхудавшей рукой с облупившимся лаком на ногтях, и вся ее фигура источала такое отчаяние, что у Маркуса внутри все сжалось в ледяной ком.

— Марк... — прошептала она, и ее голос был хриплым, сорванным, едва слышным шелестом осенних листьев.

А он уже знал. Знание это поднялось из самых потаенных глубин его памяти, холодное и неумолимое. Он знал, чего она попросит, чего она хочет от него. Знакомый сценарий, который они уже проживали. Просьба о помощи, о прощении, о втором шансе, который он не мог ей дать. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог предать лежащего в больнице брата. Потому что воспоминание о бледном, искаженном страданием лице Итана, о запахе лекарств и звуках медицинской аппаратуры стояли между ними невидимой, но несокрушимой стеной.

— Уходи, — проговорил Марк, и его собственный голос прозвучал чужим и жестким. Он попытался закрыть дверь, движение его было резким, отрывистым, продиктованным не злобой, а инстинктом самосохранения. Но Френсис, словно тень, успела подставить ногу, и дверь с глухим стуком уперлась в ее стоптанную туфлю.

— Марк... Пожалуйста, — взмолилась она снова, и подняла на него свои глаза. Большие, бездонные, залитые слезами, они смотрели на него с такой немой, животной мольбой, что ему захотелось отвернуться. В них читалась такая бездонная боль и такая жалкая, отчаянная надежда, что даже камень мог бы дрогнуть.

— Нет, уходи. Мы с тобой это обсуждали, — повторил он, стиснув зубы. Каждое слово обжигало ему горло, как раскаленный уголь.

И, собрав всю свою волю в кулак, Маркус все же захлопнул дверь. Дерево с грохотом вошло в косяк, отсекая ее взгляд, ее образ, ее отчаяние. Он прислонился лбом к прохладной поверхности двери, чувствуя, как дрожь бежит по его спине. Она – предатель. Она пыталась отравить его брата, подмешав яд в вино. Из ревности? Из-за неразделенной любви? Он не знал. Но он знал другое. Знал, что она любила Итана. Любила до безумия, до исступления, до готовности уничтожить того, кто, как ей казалось, стоял на ее пути. И он, Марк, понимал эту боль, понимал насколько же калечащей и всепоглощающей может быть любовь, насколько больно, когда тебя отвергают. Но принять ее, простить, позволить ей снова войти в свою жизнь – этого он не мог. Это было бы предательством по отношению к брату, к самому себе, ко всему, что он считал правильным. За дверью на мгновение воцарилась тишина, а потом он услышал тихий, срывающийся всхлип, и медленно удаляющиеся, спотыкающиеся шаги. Он не смотрел в глазок. Не мог.

***

В чем вообще смысл?
Вопрос, витавший в промозглом, пыльном воздухе заброшенного склада, не находил ответа. Он повисал в неподвижной мгле между ржавыми балками, растворялся в клубах пыли, поднимаемых ее шагами. Френсис не знала. И узнавать она не собиралась. Для нее смысла больше не существовало — он растворился в безразличии окружающего мира, испарился вместе с последними надеждами, что теплились в глубине души, словно одинокие огоньки в непроглядной тьме. Он утек вместе со слезами, что беззвучно катились по ее щекам, обжигая кожу словно кислотой, оставляя на ней соленые, стыдные тропинки.

Любил ли ее хоть кто-нибудь... Вопрос был риторическим, ибо ответ она знала — нет. Он был написан в каждом отведенном взгляде, в каждом хлопнувшей двери, в ледяном молчании телефона. Она сомневалась, что была еще нужна кому-то. Мысль о том, что ее дыхание, ее сердцебиение, сама ее жизнь ни для кого не имеют ни малейшего значения, сковывала душу ледяными оковами, сдавливала горло, не давая дышать. Она была призраком, которого никто не видел и не слышал.

Один шаг. Глухое эхо, разорвавшее гнетущую, почти физически ощутимую тишину, отозвалось болью в висках. Под ногой хрустнул осколок стекла, и звук этот показался ей невероятно громким. Другой шаг. Рука, поднесенная к лицу, дрожала мелкой, предательской дрожью. Она смотрела на свои тонкие, почти прозрачные пальцы и не узнавала их. Ее никто не найдет. Это была не надежда, а констатация факта, холодного и неоспоримого, как смерть. Ее никто не будет искать. Они хотят ей лишь смерти. Все они. Каждое лицо, промелькнувшее в памяти, было искажено маской ненависти или, что было еще больнее, ледяного, всепоглощающего равнодушия. Даже Итан. Самый близкий, самый родной. Ее братишка. И в этом она виновата сама. Это осознание было острее любого ножа, больнее любого удара. Сама всех оттолкнула, сама воздвигла между собой и миром стену из собственного страха, гнева и безумной, разрушительной любви. Она пыталась цепляться, хвататься за них, то моля о помощи тихим, жалобным шепотом, то бросаясь с колкими, обидными словами, но все ее попытки лишь отталкивали их еще дальше, пока вокруг не осталась лишь эта оглушительная, всепоглощающая пустота.

Слезы текли по ее щекам ручьями, но было уже все равно. Физическая боль от холода, пронизывающего до костей, от усталости во всем теле, была ничем по сравнению с той черной, бездонной пустотой, что разъедала ее изнутри, пожирая последние остатки воли. Если её сейчас найдут, то убьют. В этом мире не было для нее места, не было щели, куда она могла бы спрятаться. Может, есть смысл их опередить? Соблазнительная мысль, тихая и спокойная, как темные, манящие воды забвения, шептала ей о конце. О прекращении этой бесконечной боли.
Но в одном она была уверена абсолютно. Они никогда ее не найдут. Или это будет совсем не скоро... Когда от ее тела останутся лишь безмолвные прах и кости, когда память о ней, Френсис, окончательно изгладится из сердец и умов. Она растворится в этом забвении, как дым на ветру, не оставив после себя ни следа, ни звука.

***

— Я не могу ее найти, — голос Итана дрожал, срывался на шепот, он вцепился в телефон так, будто от этого хлипкого устройства зависела вся его вселенная. Он говорил в трубку, стараясь не уронить его ослабевшими, непослушными пальцами. Его комната, обычно такая упорядоченная, сейчас казалась ему чужой и враждебной. Стеклянная пелена глаза, помутневшая от ужаса и бессонной ночи, не выдержала — по щеке скатилась тяжелая, соленая, обжигающая слеза. Он должен был быть рядом с ней. Всегда. Она его кровинушка, его сестра, его маленькая Френс, которую он когда-то, кажется, в другой, счастливой жизни, учил завязывать шнурки и кататься на велосипеде. Он должен был... оградить, защитить, уберечь от самой себя. А вместо этого все, что у него осталось — это холодные, предсмертные строчки на экране, выжженные в мозгу, как клеймо:
«Итан, братишка, прости меня за все. Не держи зла, я дура, я сама виновата во всем. Прости... Я люблю тебя, и всегда любила, братишка. Прощай.»
Каждое слово было ударом хлыста по душе, вскрывало старые раны и наносило новые. «Прощай». Звучало как окончательный, бесповоротный приговор.

— Итан, я сейчас отслежу телефон, подожди, сейчас мы ее найдем, — раздался в трубке голос Марка. Он изо всех сил старался поддержать друга, вложить в свои слова сталь уверенности, но сам переживал так, что едва мог соображать, мысли путались, спутанные в тугой, болезненный клубок паники и вины. Ему тоже пришло похожее сообщение-прощание. Короткое и безжалостное. Он ее оттолкнул. В тот роковой утренний час. Но что Марк мог поделать с чувствами, если влюбился как безумный, как последний дурак, в девушку своего брата, в его почти что жену? Это было предательство, червоточина, которая разъедала их троих, сея подозрения, ревность и боль. Как же все чертовски неправильно, как несправедливо устроен этот мир. — Я выслал тебе геоданные, — донесся до Итана голос, вернув его в настоящий кошмар.

— Спасибо, — прошептал он, не в силах вымолвить больше ни слова. Горло сжал спазм, мешающий дышать. Он тыкался дрожащим, влажным от пота пальцем в экран, открывая геометку ее телефона. Маленькая, одинокая, мигающая точка посреди нигде, на окраине города, в промышленной зоне, где давно уже никто не работал. И машина срывалась с места, подпрыгивая на кочках, с визгом шин выносясь из пустынного двора. Он летел по ночной дороге, нарушая все мыслимые правила, его мир сузился до ленты асфальта и этой проклятой точки на карте. Какая теперь разница? Ночь. Дорога пустая и черная, как его отчаяние. А ему нужно было скорее. К ней. К своей сестре. Стекло лобового окна забарабанил дождь — сначала редкие, тяжелые капли, словно предупреждение, а потом сплошная, серая, непроглядная стена, через которую едва виднелась разметка. Ветер швырял в машину порывы воды, и дворники с надрывным стуком не успевали расчищать обзор. Итан сильнее сжал руль, костяшки пальцев побелели, выступая под кожей. Время, назло ему, тянулось мучительно медленно, каждую секунду растягиваясь в вечность, наполненную стуком сердца в ушах и навязчивым, пугающим образом Френсис, одинокой и потерянной. Он прибавлял скорость, чувствуя, как машина плывет на мокром асфальте, рискуя в любой момент выйти из-под контроля и разбиться вдребезги. Смерть его не пугала. Пугало только одно – опоздать.

И вот, наконец, после вечности, проведенной в аду неизвестности, перед его глазами, выплывая из завесы ливня, открылся силуэт старого склада. Уродливое, темное, полуразрушенное здание, похожее на гигантского доисторического зверя, прилегшего отдохнуть. Окна были зияющими черными провалами, стены покрыты граффити и рыжими подтеками ржавчины. Именно здесь, по данным телефона, находилась она. Итан резко, почти не сбрасывая скорости, свернул на заросшую бурьяном площадку перед складом, заглушил двигатель и выбежал из машины, даже не захлопнув дверь, направляясь прямо к зданию, к этой черной дыре, поглотившей его сестру. Холодный дождь моментально промочил его волосы и куртку, но он не чувствовал ничего, кроме леденящего страха.

Следом, разрезая ночную тишину визгом тормозов, подъехала и вторая машина. Она резко остановилась рядом, взметнув веер грязной воды. Из нее выскочил Марк, лицо его было мертвенно-бледным, а глаза, широко раскрытые, полными того же немого, животного ужаса, что и у Итана.

— Здесь? — только и смог выдохнуть Марк, его голос сорвался от напряжения.
Итан лишь кивнул, беззвучно, и бросился к зияющему проему, который когда-то был дверью. Ветер завывал между ржавых стен, словно насмехаясь над ними, над их тщетными попытками. В небе, озаряя его багровыми, зловещими всполохами, раздался оглушительный, раскатистый удар грома, от которого содрогнулась сама земля. А по огромному, пустующему залу склада гуляло, искажаясь и нарастая, эхо их шагов. Пыль, поднятая ими, висела в спертом, затхлом воздухе, пахнущем плесенью и одиночеством. Они метались, вглядываясь в сумрак, выкрикивая ее имя, но их голоса тонули в гулкой, безразличной пустоте, поглощались тьмой. Ее нигде не было видно. Сердце Итана бешено колотилось в груди, гулко отдаваясь в ушах, грозя разорвать грудную клетку. Каждая тень, каждый силуэт казался ей, но, приближаясь, они оборачивались лишь грудой хлама или колонной.

— Итан... — голос Марка на этот раз прозвучал приглушенно, почти благоговейно, и в нем послышались ноты чего-то ужасного, окончательного.

Парень обернулся, сердце уходя в пятки. Марк стоял неподвижно, словно вкопанный, уставившись в точку на полу, в нескольких шагах от себя. На сером, пыльном, покрытом гравием и осколками бетоне лежал ее телефон. Одинокий, брошенный, черный прямоугольник, как последний символ ее отречения, ее ухода. Он лежал экраном вверх, и стекло его было чистым, будто его только что протерли.

Итан, подкашивающимися ногами, подбежал к нему и, с трудом справляясь с дикой дрожью в руках, набрал знакомый код разблокировки. Экран ожил, осветив его лицо холодным синим светом. Новая записка, оставленная для него. Только для него. Он открыл ее.

«Не ищи меня, Итан, мы попрощались навсегда. Прости, что не попрощались вживую.. но я не могла, не могла смотреть тебе в глаза. Прости меня, брат. Я ушла. Ушла навсегда. Прощай.»

Руки Итана бессильно повисли плетьми. Телефон едва не выскользнул из его ослабевших, онемевших пальцев. Он стоял, не двигаясь, не в силах пошевелиться, не в силах издать ни звука. Он не мог, не мог принять это. Не мог смириться с тем, что потерял ее. Нет. Он будет искать. Искать до самого конца, рыская по этому проклятому городу, вороша каждый камень, заглядывая в каждую подворотню. Он найдет ее, найдет живой... Он должен был найти. Иначе его собственная жизнь теряла всякий смысл.

***

Он помнил каждую мелочь, каждую деталь их последней встречи. Ту, что он тогда, в пылу ссоры, обид и взаимных упреков, не понял, не разглядел. Она прощалась. Это была не просто очередная ссора, не всплеск эмоций. Это было тихое, трагическое прощание. Она бросилась в его объятия за секунду до своего ухода, обняв его с такой отчаянной, неестественной силой, словно хотела вобрать в себя навсегда, впечатать в память тепло его тела, его запах. Тот нежный, печальный, мимолетный поцелуй в щеку был не прощением, не примирением. Это был последний, прощальный жест. Лебединой песней их родства, их кровной связи. Теперь он это понимал. С болезненной, убийственной, кристальной ясностью, которая ранила острее любого ножа.

Она больше никогда не обнимет его, не вцепится в него с радостным криком «братишка!». Больше никогда не будет кричать на него, сверкая гневными, но живыми, полными огня глазами. Никогда он не услышит ее смеха, ее голоса, даже ее упреков и слез... Тишина, что осталась после нее, была оглушительной. Она заполнила собой его дом, его жизнь, его душу.

Несколько дней спустя после того визита на склад, полиция нашла ее тело. Окончательный, бесповоротный приговор. Неопровержимое, чудовищное доказательство. Она была мертва. И с ней навсегда умерла часть его самого, самая светлая и больная часть, оставив после себя лишь холодную, беззвучную, бесконечную пустоту. Пустоту, в которой отзывалось гулкое эхо десяти лет безумных, отчаянных поисков, и одно-единственное, невысказанное, застрявшее в горле слово, которое он так и не успел сказать ей в ответ: «Прости».