Падшие ангелы

Шаги Исабель, одинокие и оглушительно громкие в гробовой тишине, эхом разносились по пустынному мрачному коридору. Каждый звук отскакивал от голых, холодных стен, усыпанных тенями, которые плясали и извивались в такт её отчаянному шествию. Воздух был густым и ледяным, им было трудно дышать — он не наполнял лёгкие, а лишь обжигал их изнутри ледяной пустотой. Атмосфера этого места, пропитанная годами безразличия и жестокости, была словно пятый элемент, осязаемый и давящий. В этих стенах, как и в их хозяине, жила не просто холодность, а нечто большее — бездушная жестокость, игры не на жизнь, а на смерть, чьи незримые следы навсегда впитались в камень и дерево.

По бледным, почти прозрачным щекам девушки медленно стекали слёзы. Они были не просто солёной водой; в каждой капле была заключена вся её боль, всё одиночество, вся та пустота, что копилась и переполняла её годами. Эти слёзы были последней каплей, последним рывком отчаяния, но не к свету, а в бездну, в никуда, в забвение, которое казалось единственным выходом из лабиринта её мучений. Она шла на ощупь, ведомая лишь этим отчаянным порывом, этим решением, которое кристаллизовалось в её душе, становясь твёрже алмаза.

Без стука, без предупреждающих слов, но с целой вселенной невысказанных чувств, которые она уже не могла подарить иначе, она вошла в кабинет. Он был таким же холодным, как и коридор, но его холод был обманчиво богатым — тёмное дерево, старинные книги в высоких шкафах, тяжёлые портьеры, за которыми скрывался мир. И он. Николас. Стоял спиной к ней, его фигура, высокая и прямая, была напряжена, но не от её прихода, а от того, на что был устремлён его взгляд. В огромное окно, словно в гигантскую картину в чёрной раме, открывался вид на мрачный, до мурашек жуткий лес. 

Деревья, словно скрюченные пальцы великана, тянулись к свинцовому небу, а вдали высились угрюмые, покрытые туманом горы. Казалось, он впитывал в себя весь этот внешний холод, делая его частью своей сущности.

На мгновение Бель замерла на пороге, наблюдая за ним. По её щеке скатилась последняя, прощальная слеза, оставившая на коже влажный, горячий след. Она приняла решение. Окончательное и бесповоротное. В её тонких, почти хрупких пальцах холодом и тяжестью отозвался пистолет. Неестественный, чужеродный предмет в её нежной руке.
Николас медленно, почти лениво повернулся. Механизм его движений был отлажен и лишён суеты. А она, смахнув влагу с лица тыльной стороной ладони жестом, полным странного достоинства обречённой, бросила ему оружие по короткой дуге. Оно мягко приземлилось в его раскрытую ладонь, будто он ждал этого. И тогда она увидела его глаза. Зелёные, красивые, когда-то полные жизни и насмешливого огня, а теперь — просто пустота. Бездонная, ледяная, всепоглощающая. В них не было ни наигранного удивления, ни притворной нежности, ни даже ненависти. Лишь абсолютное, вселенское безразличие, от которого у Исабель внутри всё сжалось в комок боли. Неужели она ошиблась?

Он молча покрутил пистолет в своей длинной, изящной руке, изучая его вес и форму, будто впервые видел это смертоносное творение.

— Стреляй, — её голос прозвучал на удивление ровно и чётко, разрезая тишину, как лезвие. В нём не дрогнул ни один звук, сквозь него пробивалась не жалость к себе, а уверенность. Это был конец. Единственно возможный финал, который она для них выбрала. Финал, который, как ей казалось, устроит их обоих. Она не станет больше помехой, камнем на шее у человека, которому отдала своё сердце, свою душу, всю себя без остатка. Для которого она, казалось, родилась, дышала и была готова умереть. Он должен был убить её. Она не станет противиться, не отпрянет, не закричит. Её жертва была её последним, самым страшным даром любви.

— Вот так, — тихо, почти задумчиво произнёс он, опуская взгляд на оружие в своих руках. Его лицо оставалось спокойным, маской бесстрастия, но где-то в глубине, в самых потаённых уголках его сознания, мелькали картинки, обрывки воспоминаний. Вспышка света, звонкий смех, который теперь казался таким далёким, и... красное. Много красного. — Так легко, что это? Неужели та самая любовь, в которую я так и не смог поверить? — его слова, медленные и вдумчивые, повисли в воздухе, наполненным невысказанным. Он замолчал, и в тишине было слышно, как его пальцы скользят по прохладному металлу, исследуя спусковой крючок.

Одно мгновение, лишь одно, и звук выстрела мог бы пронзить тишину, разорвав её в клочья. И в миг она, его Исабель, опустилась бы на холодный пол, бездыханная и прекрасная. Он мучил её всё это время — своим холодом, своими отчуждениями, своей неспособностью принять её свет. А она? Она верно терпела, прощала, и в её сердце, разбитом, но не сломанном, всегда оставалось место для любви к нему. А он... он мог бы убить её. В мгновение, не раздумывая. И эхо того выстрела, того самого, несостоявшегося, уже поселилось в его голове, готовое терзать его до конца его дней.

— Я не повторю одну ошибку дважды, — его голос приобрёл новую, странную интонацию — в нём была и боль, и усталость, и нечто похожее на прозрение. — Я не выберу вновь то, что несёт в себе лишь пустошь и холод. То, что выглядит богато, но беднее, чем что-либо в этом мире. Я потеряю всё... всё, что у меня только было, но не лишу этот мир света в лице девушки, которая ещё способна любить. Из нас двоих... я выбираю тебя.
Он поднял на неё глаза. И она увидела. Пустота отступила, и в чистой зелени его глаз, как в внезапно прояснившемся озере, появилась боль. Настоящая, глубокая, неизмеримая. По их краю наконец-то выступили слезы, долго сдерживаемые и потому ещё более горькие. А по щекам Бель они уже катились одна за другой, беззвучно и непрестанно. Видеть его боль, его слёзы — это было невыносимее любой его жестокости. Что может быть больнее для любящего сердца, чем слёзы того, кого любишь больше жизни?

— Я убил безмерно любящую меня девушку, не своими руками, но это случилось из-за моего выбора, — его голос дрогнул, проваливаясь в какую-то немыслимую глубину отчаяния. — А ради чего? Но я не совершу эту же ошибку. Из нас двоих я выбираю тебя. Ты не достойна всего этого дерьма, всей этой грязи, что во мне.
Он поднял пистолет. Медленно, почти церемонно. Но дуло было направлено не на неё. Холодный круглый глазок оружия прижался к его виску. Исабель застыла, её дыхание прервалось.

— Я не достоин жить. Не достоин тебя и твоей любви. Но ты... ты — всё, что мне было нужно. Как жаль, что я так поздно это осознал...
Он закрыл глаза, готовый принять небытие, готовый нажать на курок и завершить свою историю так, как считал единственно верным — самоприговором.
Но Бель не позволила.

Она бросилась вперёд не как человек, а как воплощённый порыв, как сама жизнь, отчаянно цепляющаяся за жизнь. Её тело, лёгкое и стремительное, столкнулось с ним, пистолет с глухим стуком отлетел под массивный стол, затерявшись в тенях. И прежде чем он успел понять что-либо, её губы, мягкие, пламенные и безгранично нежные, накрыли его искусанные, горькие от вкуса собственной крови уста.

Мир сузился до точки. До этого поцелуя. В нём не было ни искусства, ни расчёта, только чистая, необузданная стихия. Одна её рука обвила его шею, ладонь легла на затылок, и её пальцы вцепились в его короткие, колючие волосы, словно она боялась, что его унесёт ветром небытия. Другая ладонь прижалась к его щеке, смазывая солёную влагу его слёз, пытаясь впитать его боль, забрать её себе.

Внутри Исабель полыхали пожары. Она сгорала в этой страсти, в этой любви, что оказалась сильнее смерти, сильнее отчаяния, сильнее его и её демонов. Конец оказался не концом, а новым, страшным и неясным началом. Будущее за окном всё так же было туманным и пугающим, но сейчас его призрачные очертания их не беспокоили. Есть был только миг. Только он и она.

И тогда что-то в нём дрогнуло, сломалось, сгорело. Лёд растаял под пламенем её губ. Николас, сначала ошеломлённый и неподвижный, вдруг ответил. Его руки, которые только что держали орудие смерти, обвили её талию, притянув её, маленькую, хрупкую, невероятно сильную, к себе так крепко, словно хотел вдавить её в самое сердце, спрятать от всего мира. Он чувствовал на своих губах соль её слёз, а она — его. Они были открыты друг перед другом как никогда — обнажённые, уязвимые, но не телом, а самой душой, вывернутой наизнанку в этом отчаянном, спасительном поцелуе, который был и причастием, и отпущением грехов, и клятвой, данной без слов.

— Я бы никогда не причинил тебе вреда, — шептал он ей на ухо прижимая к себе.

— Но кто-то же станет вместо Арона...

— Мне плевать на этот чертов договор. Я разберусь. Даже не думай об этом маленькая моя, — его нежный поцелуй лег на ее губы и она прижалась к его груди. Рядом с ним казалось не было никаких проблем, рядом с ним Иса чувствовала себя в безопасности. Чувствовала себя счастливой среди всего этого кошмара.

***

Они продолжали эту прекрасную жизнь отгородившись от всего остального мира и как же это было блаженно. В один день они наткнулись на старую, полуразрушенную оранжерею. Стекло было местами выбито, но внутри еще цвели заброшенные розы, их аромат смешивался с запахом влажной земли и прели. Ник, не говоря ни слова, сорвал один темно-бордовый бутон и протянул ей. Жест был неловким, почти мальчишеским. Она взяла цветок, и ее пальцы дрогнули. Это был не просто цветок. Это был символ. Символ жизни, пробивающейся сквозь руины.

— Мы похожи на них, — тихо сказала она, касаясь лепестков. — Заброшенные, но все еще живые.

— Нет, — поправил он, его голос прозвучал твердо. Он взял ее подбородок и заставил посмотреть на себя. — Мы не заброшенные. Мы просто посажены в новой почве. И мы будем цвести, Иса. Я обещаю.

В его глазах она увидела не просто обещание. Она увидела будущее. Сложное, трудное, но их собственное.

Вечерами они часто сидели в библиотеке. Он снова начал заниматься делами — тихо, по телефону, отдавая короткие распоряжения. Но теперь он не скрывал от нее этого. И она, сидя в глубоком кресле с книгой, слушала его ровный, властный голос и понимала: его мир, мир опасности и власти, никуда не делся. Он ждал за стенами. Но теперь она была частью этого мира. Не пленницей, не пешкой, а его союзницей.

Однажды ночью, когда они лежали в постели, прислушиваясь к завыванию ветра за окном, он повернулся к ней.

— Ты убила его, — произнес он негромко. Это был не вопрос, а констатация. Первый раз, когда он напрямую заговорил об этом.
Она замерла, потом кивнула в темноте.

— Да.

Он долго молчал, и она боялась услышать в его тишине осуждение или ужас. Но он лишь обнял ее крепче.

— Больше тебе никогда не придется этого делать, — сказал он, и в его голосе прозвучала не просто уверенность, а обет. Железный и нерушимый. — Я возьму на себя всю грязь этого мира. Твои руки должны быть чистыми.

— Мои руки уже нечисты, Ник, — прошептала она. — И они часть меня. Как и твои. И Ник, — она взглянула в его глаза. — Я ни о чем не жалею. Больше не жалею. Я благодарна судьбе за тебя.

Он не стал спорить. Он просто притянул ее к себе, и его дыхание смешалось с ее дыханием. В этом объятии было принятие. Полное и безоговорочное. Он принимал ее всю — с ее ранами, с ее болью, с ее грехом. И она принимала его — с его жестокостью, с его прошлым, с его неизлечимыми шрамами.

Исабель засыпала, прижавшись к его груди, под мерный стук его сердца. Оно билось ровно и сильно, отгоняя призраков. За стенами особняка бушевала ночь, где-то шла война, где-то строили козни. Но здесь, в этой комнате, пахнущей им — кожей, лекарствами и чем-то неуловимо родным, — была тишина. Не пустая и давящая, как раньше, а живая, наполненная смыслом.

Они были двумя половинками разбитого зеркала, собранными заново. Узор их трещин уже не казался уродливым. Он стал их историей, их картой. И глядя в будущее, Исабель больше не видела в нем бесконечный кошмар. Она видела дорогу. Трудную, неизведанную, но которую они будут идти вместе. Рука об руку. Раны к ране. Душа к душе.