Падшие ангелы

Ник лежал рядом с Исой, прислушиваясь к ее ровному, мирному посапыванию. Этот нежный звук, такой хрупкий и беззащитный, резанул его по живому, заставляя чувствовать себя последней тварью за один только замысел, что зрел в его душе. Он смотрел, как в слабом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, трепетали ее длинные ресницы, как вздрагивали уголки губ, словно от обрывков какого-то далекого сна. Девушка поморщила носик, ее пальцы судорожно сжали край одеяла, а потом черты лица снова расслабились, уходя в глубь безмятежного покоя. Николас, затаив дыхание, медленно, чтобы не потревожить ее сон, погладил ее по волосам, ощущая под пальцами шелковистую мягкость прядей. Он наклонился и нежно, с почти болезненной нежностью, коснулся губами ее кожи у виска, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Это был запах дома, которого у него никогда не было.

В комнате царила кромешная тьма, густая и почти осязаемая. Лишь через несколько минут его глаза, привыкнув к мраку, начали различать очертания массивных шкафов и громоздких книжных стеллажей, упиравшихся в потолок. За окном, в прорезе между тяжелыми портьерами, светил одинокий месяц, его холодный, бледный свет отбрасывал на пол причудливые, вытянутые тени. Деревья в саду казались черными, искаженными, почти зловещими силуэтами, застывшими в немом ожидании. Эта картина была ему до боли знакома, но сегодня она висела в воздухе, давя на сознание.

Парень зажмурился, пытаясь отогнать навязчивые мысли, и с силой выдохнул, словно переводя дух после долгого забега. Каждая клетка его тела восставала против задуманного, каждый внутренний голос кричал, умоляя остановиться. Он снова и снова мысленно ругал себя, но железная необходимость, холодный расчет и слепая ярость, копившаяся годами, были сильнее. Осторожно, с трудом отрывая себя от теплого пространства рядом с ней, он поднялся с кровати. Прохладный воздух комнаты обжег кожу. Он поправил сбившееся одеяло, укрыв Исабель до самых плеч, стремясь защитить ее сон от всего мира, в том числе и от самого себя. Напоследок, уже почти у двери, он обернулся и снова, с той же горькой нежностью, оставил на ее виске легкий, как дуновение, поцелуй — прощание, которое она не услышит.

Николас накинул на плечи куртку, и его пальцы с непривычной дрожью застегивали молнию. Он быстро, почти бесшумно, миновал темный коридор и спустился по лестнице, каждый шаг отдавался в тишине дома глухим эхом. В саду, сквозь густую листву, тускло горели огни фонарей, отбрасывая на дорожки длинные, пляшущие тени. Среди этих теней мелькали фигуры солдат — его людей, расставленных для охраны. Но он не обращал ни на кого внимания, проходя сад прямым, уверенным шагом, сквозь которого лишь он один видел отчаянную поспешность. Сердце бешено колотилось в груди, его ритм был похож на дробь барабанов, ведущих на эшафот. Он впервые за долгие годы не мог справиться с самим собой, с этой дикой смесью ярости, страха и отвращения. Ему впервые по-настоящему, до физической боли, было страшно. Потому что ему впервые в этой пустой, циничной жизни было по-настоящему есть что терять. И он сам готов был это уничтожить.

Дверца машины захлопнулась с глухим стуком, на мгновение поглотив его. Он резко повернул ключ зажигания, и мотор отозвался низким, мощным ревом. Нога нажала на педаль газа, и машина с визгом шин сорвалась с места, врезаясь в ночь. Скорость. Как же он всегда любил скорость. Она была его наркотиком, его спасением, единственным языком, на котором он мог изъясняться с этим миром. Эта манящая, пьянящая стихия, что срывала с души все оковы, выжигала мысли и оставляла лишь чистое, животное ощущение полета. Но сегодня даже скорость не могла заглушить гул в его голове.
За окном, сливаясь в сплошную размытую полосу, стремительно сменялись спящие дома, заборы, одинокие фонари. В салоне стоял оглушительный шум — рев мотора, свист ветра, биение его собственной крови в висках. А в голове — какофония мыслей, каждая острее ножа. И страх, холодный и липкий, обволакивающий сердце. Она не простит. Эта мысль, как проклятие, эхом разносилась в его сознании, с каждым поворотом колес становясь все громче и неумолимее. Не простит. Она не простит. Он сильнее, до побелевших костяшек, схватился за руль, бессознательно ускоряясь, словно пытаясь убежать от самого себя. А вот и нудный, бесконечный спальный район, где все дома были на одно лицо, словно штампованные солдаты в строю. Дома. Дома. Дома. И вот, наконец, нужный.

Машина резко замерла у тротуара. Ник выпрыгнул из нее и стремительно пересек расстояние до крыльца, а следом до двери. Она была приоткрыта. Это заставило его нахмуриться; он мысленно уже готовился к тому, что придется использовать отмычки. Легкий толчок — и он внутри. Холл встретил его затхлой, пыльной тишиной. Вот он, дом, в котором жила Исабель, до того как переехала в свою квартиру... При дневном свете он, наверное, выглядел довольно милым и уютным, но в полумраке ночи его стены казались серыми и безжизненными. Он знал, какие тайны скрывают эти стены, знал ту грязь и ложь, что копились здесь годами. Их не ведала даже сама Бель, выросшая в этой клетке. Обида за нее, острая и жгучая, снова подступила к горлу, сдавив его тугим узлом, лишь усиливая его мрачные намерения. Она его не простит. Этот приговор, вынесенный им самим себе, снова прозвучал в его разуме. Не простит. Она не простит.

К черту. К черту все, если такова цена ее безопасности.

Ник сделал очередной решительный шаг вглубь дома. В прихожей горел свет, но ни единого звука не было слышно. Лишь тишина, вязкая, давящая, густая, как смола. Она обволакивала его, давила на барабанные перепонки, на виски, голова пульсировала от этого безмолвия, будто ее сжимали в стальных тисках. Он двигался почти бесшумно, шаг за шагом, как тень. Пустая гостиная, темная столовая, кабинет... И тут его взгляд упал на пол. Кровавый след. Алый, прерывистый мазок на темном паркете, ведущий куда-то вглубь. Шорох. Едва уловимый. И тут же — голос. Низкий, властный, знакомый до тошноты. Голос Фарса. Фарса Брукса. Отца Исабель. Рука Ника инстинктивно легла на пистолет в кобуре. Холодная рукоятка привычно легла в ладонь. Он вытащил оружие, держа его наготове. Внутри всё сжалось от странного, липкого чувства, которого он раньше не знал. Впервые. «Она не простит...» — снова пронеслось в голове.
Николас двинулся на звук, к комнате, из которой доносились приглушенные голоса. Он прошел мимо широкой лестницы, ведущей на второй этаж, и углубился в темный, узкий коридор. Кровавый след, как зловещая нить, тянулся прямо к той же двери. Он не стал церемониться — резким, отлаженным движением он открыл дверь с ноги, врываясь в помещение и держа пистолет перед собой в обеих руках, готовый к любому исходу.

Картина, открывшаяся его взору, была ожидаемой в своей жестокости, но от этого не менее шокирующей. На полу комнаты, на дорогом персидском ковре, темнело расплывающееся пятно, а в его центре лежало бездыханное тело. Ник другого уже не ожидал. Но то, кто это был, заставило его кровь на мгновение остановиться. Это была мать Исабель. Ее лицо, искаженное последней гримасой ужаса, было обращено к потолку. А рядом стоял Фарс. Он стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, с совершенно безразличным, почти отрешенным выражением на лице. Его руки, заляпанные алой, еще не успевшей засохнуть кровью, были красны по локоть. Он не выглядел ни потрясенным, ни обезумевшим — лишь холодно спокоен.

— Николас, — его губы растянулись в широкой, неестественной улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Моя дочь ведь у тебя.

Голос Ника прозвучал глухо и ровно, без единой нотки подобострастия, к которому привык Фарс.

— Ну, допустим.

— Верни то, что принадлежит мне, — он сделал медленный, тяжелый шаг к Нику, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь маниакальной одержимости.

— Ни за что, — ответил Николас, и в его словах прозвучала окончательность, не оставляющая места для дискуссий.

Разговор был исчерпан. Больше говорить было не о чем. Звук выстрела, громкий, сухой и оглушительный, прозвучал в комнате, разорвав давящую тишину. Рука Ника не дрогнула, а он не отвел взгляда. Пуля нашла свою цель с хирургической точностью. Фарс, с той же безразличной гримасой, застывшей на лице, с глухим, тяжелым звуком рухнул на ковер, рядом с телом жены, в лужу её крови. И словно по сигналу, за окном послышались звуки подъезжающих машин, хлопанье дверей, стремительные, уверенные шаги по гравию. На пороге комнаты, запыхавшийся, с лицом, искаженным смесью ярости и тревоги, возник Марк Льюис, а чуть позади него, уверенная с таким же холодным и бесстрастным лицом — Дарсия.

— Черт подери, Николас, — прошипел Льюис, подходя ближе и окидывая взглядом лежащие тела. Его взгляд скользнул с убитой женщины на ее мужа, и он с силой сжал переносицу. — А если... Она ведь...

— Не простит? — с горькой, уставшей ухмылкой закончил за него Ник. Горечь на его языке была похожа на пепел. Льюис молча кивнул, и в его глазах читался немой вопрос: «Стоило ли оно того?». — Пусть лучше ненавидит в безопасности, чем любит, когда ее жизнь в опасности. Это единственный возможный вариант. Другого мне не оставили.

— Но еще Арон... — протянул Марк, беспокойно оглядываясь.

— Сказал же, я со всем разберусь, — отрезал Ник, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки, заглушающие внутреннюю дрожь.
Не оглядываясь на последствия своего выстрела, Николас вышел из комнаты, направляясь к своей машине. Он слышал, как за его спиной брат уже отдал солдатам короткие, четкие команды, организуя «зачистку» места двойного преступления. Он сел в машину, дверца снова захлопнулась, изолируя его от внешнего мира. Он положил голову на холодный кожаный руль, чувствуя, как адреналин медленно отступал, сменяясь леденящей душу пустотой и осознанием содеянного. Он повторял себе как мантру, что поступил именно так, как должен был, что другого выхода не было, что это была единственная логичная, пусть и чудовищная, развязка. Но разум отказывался верить в то, что он только что собственными руками разрушил хрупкий мост, что протянулся между ним и Исой. Больше всего на свете он не хотел ее терять. Но он понимал, с какой безжалостной ясностью, что только что сделал. И он понесет последствия этого действия. Ее безопасность была дороже. Дороже ее любви, дороже его собственного душевного покоя, дороже всего.

* * *

Утро для Исабель было недобрым с самой первой секунды. Она проснулась от непривычной тишины и пустоты в огромной кровати. Пространство рядом с ней было холодным и давно оставленным. Он снова ушел, не предупредив, не оставив ни записки, ни сообщения. Старая знакомая тревога, острая и тошнотворная, снова сжала ей грудь. Чувствовать. Она не любила чувствовать. Все в конечном счёте заканчивалось болью. Бель потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Экран показал несколько пропущенных вызовов, и самый первый, самый настойчивый, был от отца. Это было странно и неестественно. Он никогда особо не интересовался ее жизнью, если только она не пересекалась с его планами. Девушка, с трудом заставляя себя двигаться, потянулась, разминая затекшие мышцы, а потом уселась на край кровати и набрала его номер. Гудки шли долго, монотонно, пока в трубке не воцарилась мертвая тишина — звонок сбросился. Не ответил. Исабель набрала еще раз, и еще, с каждой попыткой ее пальцы дрожали все сильнее. Ничего. Ладно, не больно то и хотелось. С внутренним надрывом, пытаясь отмахнуться от нарастающей паники, она плюнула на эти звонки, привела себя в порядок и спустилась вниз, надеясь, что кофе и завтрак прогонят тревогу.

Внизу, в просторной солнечной кухне, за столом уже сидела Дарсия, с виду погруженная в созерцание дымящейся кружки. По количеству пустых пачек от сахара и сливок, валявшихся рядом, можно было понять, что это явно был далеко не первый ее утренний кофе.

— Ты не спала? — спросила Иса, пытаясь звучать бодро.

— Ага, работала, — буркнула девушка, не поднимая глаз от своей кружки. Ее пальцы нервно барабанили по керамике. — Ну и ночка выдалась. Сама как?

— Да отец что-то звонил и не отвечает теперь, еще и Ник куда-то снова испарился, — отмахнулась Иса, наливая себе кофе. Горький напиток не принес облегчения. — Так что настроение, ясное дело, ни к черту.

Дарсия внезапно поперхнулась, кашель сотряс ее худое тело. Она отставила чашку, и ее руки, обычно такие уверенные, заметно дрогнули. Бель нахмурилась, медленно опускаясь на стул напротив подруги. Воздух на кухне стал густым и тяжелым.

— Ты что-то знаешь? — тихо, почти беззвучно спросила Исабель, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

Дарсия опустила глаза, сделала глубокий, прерывистый вдох, словно собираясь с силами, и наконец подняла на подругу решительный, полный неизбывной жалости взгляд. — Твой отец... Фарс... Его убили...
Иса замерла. Мир сузился до бледного лица Дарси. — Когда? — выдавила она.

— Ночью.

— Кто? — ее голос сорвался на шепот. — Кто это сделал?

Исабель инстинктивно подскочила со стула, он закачался и чуть не опрокинулся. Дарсия снова опустила глаза, ее плечи сгорбились под тяжестью непроизнесенной правды. Потом она снова посмотрела на Исабель, и в этом взгляде было столько боли, что у Бель перехватило дыхание.

— Ник, — прозвучало тихо и четко.

И Исабель забыла, как дышать. Мир рухнул в одночасье, рассыпался на миллионы осколков, каждый из которых болью впивался в самое сердце. Ее мысли понеслись в бездну, унося ее далеко от этой кухни, от этого утра, от этой невыносимой реальности. А следом по телу разлилось чувство всепоглощающей боли, горячей и режущей. К горлу подкатил плотный, душащий ком, а перед глазами поплыла серая, колышущаяся пелена. Она больше ничего не видела и не слышала. Лишь какой-то несуразный, отдаленный гул, в котором тонули голоса, и обрывки фраз доносились, словно сквозь толщу воды.

«Зачем ты ей сказала?» — чей-то мужской голос, Ника.

«Я не стала бы скрывать! Она должна знать!» — отчаянно парировала Дарсия.

«Дай ей время, чёрт возьми! Стой!»

И вот она уже сидела за рулем машины Ника, сама не помня, как оказалась в гараже, откуда взялись ключи, откуда эта слепая, животная решимость. Она не оборачиваясь, на огромной скорости покинула особняк, и ей, ошеломленной случившимся, никто не посмел препятствовать. Она неслась по городу, не видя света светофоров, не слыша сигналов машин, ее вела одна лишь цель — дом. Дом родителей.

Знакомый порог, который она когда-то переступала каждый день. Коридор, пахнущий старой мебелью и чем-то еще, чужим и неуловимым. Пустота. Сердце бешено колотилось в груди, его удары отдавались в ушах оглушительным грохотом, а сознание, цепляясь за реальность, медленно и мучительно спускалось на землю. Кабинет. Кабинет отца. Именно там должно было что-то проясниться. Иса прошла в это такое знакомое, всегда строгое помещение. Сколько раз отец отчитывал ее здесь, сидя за своим массивным столом, сколько раз ее детские и уже взрослые проступки получали свою оценку в этих стенах.

Бель включила компьютер, ее пальцы сами вспомнили пароль. А дальше — пароль доступа к системе камер наблюдения, которую он так тщательно скрывал, но о которой она знала. Она хотела знать правду, не со слов Дарси или самого Николаса, не приукрашенную и не смягченную, а ту, что была. Голая и ужасающая. Она нашла запись за прошлую ночь. Сначала она увидела, как отец с матерью о чем-то яростно спорят в гостиной. Лица их были искажены злобой, особенно у отца. Она смотрела дальше, не в силах оторваться, как завороженная. А потом... Потом она остановила запись. По ее щекам текли слезы, горячие и соленые, непрекращающимся ручьем, оставляя влажные пятна на блузке. Он убил маму. Своими руками. В один день, в одно мгновение она лишилась обоих родителей... Один сошел с ума, а другой стал палачом. Бель с болезненным, мазохистским упорством перемотала запись назад, снова воспроизводя тот ужасный момент, видя, как отец, с лицом маньяка, оттаскивает тело ее матери по коридору в кабинет, оставляя на полу тот самый кровавый след. И как спустя несколько минут в кадре появляется Николас. Решительный, холодный. И один-единственный выстрел, резкий и окончательный, решает все. Обрывает все.

Как будто ей было мало этого зрелища, Исабель, движимая отчаянием, стала лихорадочно рыться в ящиках отцовского стола. Ее пальцы натыкались на привычные вещи: папки с документами,, странные, испещренные цифрами бумаги... И вдруг пистолет в потёртый кобуре и... И еще одна папка. Соглашение. Ее глаза, затуманенные слезами, с трудом разбирали текст. Ее отец... обещал какому-то Арону... отдать ее. Как вещь. Как разменную монету в своих грязных играх.

Она сползла с отцовского кожаного кресла на холодный пол и расплакалась. Рыдания сотрясали ее тело, вырывались наружу с силой, которую она не могла сдержать. Эмоции, дикие и противоречивые, переполняли ее, не оставляя места для чего-то иного. Конечности леденели, по телу пробегала крупная дрожь. Часы текли незаметно, солнце за окном сместилось, а она все сидела, прижавшись спиной к стене, в полном одиночестве и опустошении.

— Иса, — раздался над ее ухом тихий, знакомый до боли шепот.
От этого голоса, такого родного и такого страшного сейчас, ей на мгновение стало тепло и безумно больно одновременно. Это был Ник. Она даже не заметила, как уснула, сраженная эмоциональным истощением. Теперь же все ее тело ныло и болело, каждое движение отзывалось тяжестью во всех мышцах.

— Пошли в особняк. Здесь небезопасно.

— Может, наконец, объяснишь? — ее собственный голос прозвучал хрипло и устало. — То, что тут происходит. Настоящую правду.

— Что именно ты хочешь знать? — он стоял перед ней, его лицо было маской, но в глазах читалась усталость, тяжелая, как свинец.

— Все! — выдохнула она. — Почему ты это сделал? Что это за соглашение? Кто такой Арон?

— Твой отец давно и основательно занимался нелегальными делами, — начал Ник, его слова лились ровно, будто он репетировал их много раз. — Организовал свою группировку, перешел дорогу многим, но особенно насолил Арону. Ты для всех них была всего лишь слабым местом, рычагом, местью. Но с момента того нападения на тебя многое изменилось. Арон, кажется, понял, что ты — не слабое место, увидел что Фарсу все равно. Теперь у него, видимо, другие планы или какая-то новая информация. Я еще не знаю всей картины. Но я тебе обещаю, Иса, я со всем разберусь. Ты будешь в безопасности. Это главное.

— Почему? — прошептала она, глядя на него в упор, пытаясь разглядеть в его глазах хоть крупицу правды, которую он скрывает за этими дежурными фразами. — Почему ты мне помогаешь? Почему тебя это вообще волнует?

— Мы уже это обсуждали, — он попытался уйти от ответа.

— А теперь честно, — потребовала Исабель, и в ее голосе зазвучала сталь, которой он раньше в ней не слышал. — По-настоящему честно.
Ник тяжело вздохнул, его плечи на мгновение опустились, сбрасывая маску непробиваемого спокойствия.

— Мне стало тебя жаль, — сказал он просто. — Увидев, как они тебя делят, как играют тобой, как твой собственный отец готов был продать тебя, словно вещь. И... захотелось подпортить им всем их грязные, отточенные планы. Заодно и свою старую ненависть утолить. Одни плюсы, — он горько усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — А теперь, пожалуйста, давай вернемся в особняк. Здесь тебе больше нечего делать.

— Ладно, — Исабель шмыгнула носом и медленно, с трудом поднялась на ноги, машинально приняв его протянутую руку. Она смотрела на него, на это знакомое, любимое лицо, и разрывалась на части. С одной стороны — обжигающая обида, боль от предательства, ужас от содеянного им. С другой — странное, теплое, живучее чувство, которое он всегда в ней вызывал, и смутное, еще не оформленное понимание, что он, возможно, спас ее от чего-то гораздо более страшного. Но сейчас было рано делать шаг в его объятия, рано пытаться все понять и простить. Она была еще слишком опустошена, слишком обижена, несмотря на все, что он, по его словам, для нее сделал. Он защищал ее, да.

Иса поплелась к выходу из дома. Ник шел следом за ней. Девушка толком не понимала как теперь жить дальше как реагировать на случившееся, все было слишком странным, запутанным и непонятным чтобы иметь возможность во всем этом разобраться.

Дорога до особняка пролетела слишком быстро и необычайно тихо. И даже не заметив Исабель оказалась в комнате, запыхавшаяся. Бежала через коридор по лестнице, желая лишь скорее скрыться от чужих глаз. Она завалилась на кровать, когда дверь открылась и на пороге появился Ник.

— Иса...

— Оставь меня, — крикнула Исабель отворачиваясь чтобы он не видел глаз, наливающихся слезами.

— Иса.

— Нет! Я не хочу никого сейчас видеть.

В ответ лишь тишина. А потом звук закрывающейся двери. Иса выдохнула, смазливая капли слез со щёк и сползая с кровати. Она пересекла комнату и села возле окна. Иса не до конца понимала, что вообще сейчас творится в ее жизни. Это казалось кошмаром. Ей хотелось чтобы он кончился. Как можно скорее кончился...