Падшие ангелы

Мир Исабель трещал по швам, и она чувствовала каждый надрыв, каждый хруст обломков под ногами собственной души. Один день, безликий и тусклый, сменялся другим, таким же выцветшим и бессмысленным. Время потеряло свою власть над ней, превратившись в размытую акварельную полосу, где утро сливалось с вечером, а ночь — с утром. Она продолжала сидеть в своей комнате, ставшей одновременно и крепостью, и склепом. Единственным связующим звеном с внешним миром была Дарси, приносившая еду, но Исабель почти не прикасалась к ней. Она ела по крохе, так мало, что казалось, она питается одним лишь воздухом, горьким и безвкусным, как ее мысли.

Она не замечала, как за окном менялся свет, как длинные тени полудня сменялись багровыми всполохами заката, а затем комнату заполняла густая, бархатная синева ночи. Ее взгляд, устремленный в окно, скользил по верхушкам деревьев, что колыхались под напором ветра, будто отбивая какой-то свой, тайный ритм. Она следила за облаками — беспечными, вечными странниками, плывущими по небу, которому нет дела до человеческих драм. День сменялся вечером, вечер ночью, а ночь всегда сменяло утро. Цикл, бесконечный и безжалостный. И все это время Иса будто находилась где-то в глубинах собственного сознания, в лабиринте из обломков прошлого, где эхо от выстрелов, лишивших ее отца, смешивалось с грохотом рухнувших иллюзий. Она перестала замечать, как люди заглядывают в ее комнату, как их взгляды — полные жалости, беспокойства, нетерпения — скользят по ее неподвижной фигуре.

Первым, кто решился нарушить эту гробовую тишину, был Льюис. Он вошел неслышно, будто боясь разбудить призраков, которые теперь населяли это пространство.

—Иса, — прошептал он, и его голос, тихий и надтреснутый, повис в воздухе, словно паутинка. — Прошу... — в этом слове слышались все его переживания, вся боль за нее. — Прошу тебя, ты сильная, ты справишься. Я не хочу терять только обретенную, хоть и названную, сестру.

Его рука, теплая и живая, легла на ее холодные, неподвижные пальцы. Прикосновение было словно ударом тока. Исабель медленно подняла на него глаза. И Льюис замер. В ее взгляде не было привычных слез, не было ни гнева, ни отчаяния. Лишь пустота. Бездонная, ледяная пустота, в которой угасли все звезды. Она смотрела сквозь него, будто он был лишь тенью, миражом. Девушка выглядела так, будто была не здесь, а где-то совсем далеко, в лабиринте своих переживаний, среди руин привычного ей мира, стены которого оказались картонными декорациями.

— Я не знала... — ее голос был тихим, хриплым, будто проржавевшим от молчания. — Я не знала, что отец связан с криминальным миром, что он организовал свою группировку. Он втянул меня во все это, сделав пешкой в своей игре. Он лишил меня нормальной жизни, нормального детства, лишил меня матери. А Ник... — ее голос дрогнул, впервые за долгие дни в нем проскользнула живая нота боли. — Ник лишил меня отца. Пусть и непутевого, пусть и преступника, но это был мой отец. Я потеряла всю свою семью в один день. У меня больше никого нет.

— У тебя есть мы, — Льюис сжал ее руку сильнее, пытаясь через это прикосновение передать всю силу своей уверенности.

— А если вы меня тоже оставите? — она подняла на него глаза, и они преобразились. Пустота уступила место дикому, животному страху. Глаза стали огромными, бездонными озерами, полными невыносимой боли. Исабель вся задрожала, мелкой, частой дрожью, будто от холода. Она не хотела больше ничего чувствовать, не хотела этой разрывающей грудь боли, этого всепоглощающего страха. Ее душа, истерзанная и измотанная, жаждала лишь небытия.

— Никогда. Ни за что. Слышишь? — его слова прозвучали как клятва, как обет, высеченный в камне.

Исабель кивнула, слабо и бессмысленно, слегка покачиваясь на месте, словно марионетка с оборванными нитями. Затем она отвернулась к окну, снова уходя в себя. За стеклом ветер трепал деревья, срывая последние сухие ветви и пожухлые листья, которые отчаянно цеплялись за жизнь. Льюис смотрел на нее — потерянную, с опустошенным взглядом, почти безразличную к его словам. Он понимал разумом, что сейчас она вряд ли поверит словам, ей нужна была осязаемая гарантия, которую он не мог дать. С тяжелым сердцем он поднялся и вышел из комнаты, в последний раз оглянувшись на ее хрупкий профиль на фоне темнеющего неба.

За дверью, прислонившись спиной к холодной стене, сидел Николас. Он сидел, подтянув колени к подбородку, и его поза выражала такую бездонную тоску, что у Льюиса сжалось сердце.

— Как она? — прошептал Ник, не переводя взгляда на Льюиса и продолжая смотреть в одну точку на противоположной стене, будто видел там ответы на все свои мучительные вопросы.

— Плохо, — выдохнул Льюис, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Ему было невыносимо тяжело видеть двух самых близких его сердцу людей такими разбитыми, такими несчастными, разделенными пропастью, которую, казалось, ничто не могло преодолеть.

Ник просто сидел на холодном кафеле пола, не желая видеть никого, кроме нее. Но она не захочет его видеть. Она возненавидела его. Ник был в этом уверен. Эта мысль жгла его изнутри, ядовитым, разъедающим пламенем. Он судорожно выдохнул, опуская голову на колени. Его плечи содрогнулись от беззвучного рыдания. Тишина в коридоре нарушилась каким-то неясным шорохом из-за двери. Он замер, сердце заколотилось в груди с бешеной силой. Прошло несколько секунд, которые показались вечностью. Затем ручка двери плавно повернулась, и в коридор вышла Исабель.

Ник смотрел на нее снизу вверх, затаив дыхание. Она преобразилась. На ней было черное длинное платье, облегающее ее стройную фигуру словно вторая кожа. Ткань была матовой и поглощала свет, отчего ее бледная кожа казалась еще белее, почти фарфоровой. Глубокое декольте открывало соблазнительную линию груди, а разрез на бедре позволял взгляду скользить по длине ее ноги при каждом шаге. Но больше всего его поразило ее лицо. Оно было прекрасным и абсолютно бесстрастным, словно высеченным изо льда. Ни тени эмоций, лишь холодная, отстраненная серьезность. Она прошла мимо, не удостоив его ни взглядом, ни словом, лишь щелчок ее каблуков по полу отдался эхом в его душе. Ник поджал губы, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он ненавидел себя все эти дни. Ненавидел так яростно и отчаянно, как не ненавидел никого в этом мире. Разумом он понимал, что поступить иначе не мог — ему нужно было защитить ее, и это был единственный видимый ему вариант. Но сердце разрывалось от осознания той боли, что он ей причинил, той раны, что нанес, того отца, которого он у нее отнял.

Вскоре из своей комнаты вышла Дарси, тоже одетая в вечернее платье. Бордовый шелк обвивал ее фигуру, оголяя прокаченную спину, изящные плечи и оставляя открытой длинную ногу в разрезе на бедре. Льюис, стоявший поодаль, проводил ее восхищенным взглядом, в котором смешались гордость и тревога. Он редко видел ее в столь откровенно женственном и соблазнительном наряде; привыкший к ее солдатской форме или строгим костюмам, он был поражен ее красотой, но и испуган ею — эта красота казалась уязвимой и опасной одновременно.

— Иса, — снова попытался Николас, когда она возвращалась, проходя мимо него к лестнице. Она была неумолима, словно ледник. — Дарсия, — поднимаясь, бросил он ей вслед, но та лишь отмахнулась, не оборачиваясь. Исабель явно не желала, чтобы подруга общалась с ним, и сама не собиралась этого делать. И на то у нее было неоспоримое, выстраданное право.

Девушки, два темных ангела, спустились на первый этаж и проследовали мимо мужчин, не удостоив их вниманием. Но те не могли не обратить его на них. Восхищаться ими было невозможно, но восхищение смешивалось с леденящим душу предчувствием беды. Стража у входа не стала им препятствовать, увидев молчаливый кивок Николаса. Льюис, придя в себя, бросился к ним, но Ник лишь махнул ему рукой, давая понять, что пойдут вместе. Оставить их одних они не могли.

Девушки сели в одну из машин, стоящих на территории особняка. Дарси нажала на газ, и мощный автомобиль рванул с места.

—Они на хвосте, — холодно констатировала Исабель, глядя в боковое зеркало, где вдали угадывались фары их преследователей. — Я не хочу их видеть сегодня.

— А меня? — мягко спросила Дарси, ловко лавируя между потоком машин. — Я такая же часть этого мира, как и они.

— Может быть, — Исабель покачала головой, и в ее глазах мелькнула тень усталости. — Но тем не менее, мне сейчас не до их нотаций и разговоров. Я хочу просто отдохнуть. Я хочу забыться.

Дарсия кивнула, понимая ее не до конца, но принимая. Она прибавила скорость, ее пальцы уверенно лежали на руле. Она ловко маневрировала, используя все свое мастерство, чтобы оторваться. И только оказавшись в бьющемся переполненном центре города, среди рекламных неоновых вывесок и гула ночной жизни, им удалось скрыться, раствориться в толпе, как две капли в темном море. Они остановились у тусовочного места, у знаменитого клуба «Энигма», откуда доносился приглушенный, но мощный гул басов.

— Ну что, — Исабель повернулась к подруге, и на ее губах вспыхнула странная, вымученная улыбка, не достигающая глаз. — Пошли как следует оторвемся. Мы этого заслужили.

— Согласна, — Дарсия кивнула в ответ, но ее взгляд, острый и внимательный, сканировал окружение, выискивая малейшие признаки угрозы. Она не могла расслабиться. Ожидание опасности стало ее второй натурой.

Клуб поглотил их, как волна проглатывает корабль. Воздух внутри был густым, тяжелым и сладковатым от смеси дешевого парфюма, дорогого аромата, человеческого пота и алкогольных паров. Музыка не просто гремела — она владела пространством, ее басы были такими низкими и мощными, что вибрация проходила сквозь пол, отдаваясь в костях. Стробы выхватывали из кромешной тьмы обрывки реальности: блеск потного лба, алый след от помады на бокале, закатанные зрачки, голую кожу на спине, сцепленные пальцы. Исабель шагнула в этот хаос, как шагают в ледяную воду — резко, зажмурившись, отдавшись на волю течения. Ее движения, еще недавно заторможенные и вялые, теперь были резкими, почти судорожными. Она шла, отталкиваясь от ритма, будто от стен.

— Выпьем, — бросила она Дарси, ее слова потонули в грохоте, и она направилась к бару, длинному и сияющему, как алтарь этому храму забвения.

Она заказала виски, не уточняя марку. Первый глоток обжег горло огненной волной, и она с наслаждением зажмурилась, чувствуя, как тепло разливается по жилам, вытесняя ледяное оцепенение. Это было чувство. Любое, даже физическая боль, было лучше той мертвой пустоты, что сковала ее изнутри.

— Иса, помедленнее, — Дарси положила руку ей на запястье, ее прикосновение было тревожным и твердым.

—Сегодня нет правил, — Исабель резко вырвала руку. В ее глазах вспыхнул вызывающий, почти безумный огонек. — Никаких правил. Никаких ограничений. — Она опрокинула бокал до дна, и на этот раз жжение было сладостным, желанным.

Она повернулась к танцполу. Ее взгляд стал остекленевшим, отрешенным. Она шагнула в самую гущу тел, в этот водоворот из плоти и музыки. И начался танец. Это не был танец соблазнения или удовольствия. Это был ритуал саморазрушения. Ее тело извивалось в такт ритму, резко и порывисто, платье липло к коже, обрисовывая каждый изгиб. Чужие руки касались ее талии, скользили по бедрам, но она словно не замечала, она была где-то далеко, пытаясь этим диким, животным танцем выжечь из себя тоску, выплеснуть наружу всю накопившуюся боль. Она танцевала против предательства отца, против пули Николаса, против несправедливости мира. Каждое движение было ударом по стене ее горя.

Дарси наблюдала за ней, стоя у барной стойки с нетронутым коктейлем. Она видела, как на Исабель обращают внимание мужчины, как их взгляды, сначала заинтересованные, становились все более наглыми, оценивающими, хищными. Дарси сжала бокал так, что стекло угрожающе хрустнуло, а костяшки ее пальцев побелели. Она была здесь не для веселья. Она была щитом, молчаливым стражем на грани нервного срыва. Она понимала, что подруге нужно было выплеснуть эмоции, но видела и другое: Исабель в своем саморазрушительном порыве была слепа и уязвима, как ребенок, играющий на обочине скоростной трассы.

Внезапно Исабель остановилась, ее дыхание сбилось, грудь вздымалась под черным шелком. Сквозь мелькание стробоскопов, сквозь дымовую завесу она увидела у входа высокую, знакомую до боли фигуру в черном. Сердце ее провалилось, а затем заколотилось с такой силой, что в висках застучало. На мгновение, короткое, как вспышка, ей показалось, что это Ник. Что он пришел за ней. Но нет — просто незнакомец с похожей статью. Волна облегчения, тут же смешанная с едким разочарованием, новой порцией боли и гнева, накатила на нее, сбивая с ног сильнее любого алкоголя. Она, пошатываясь, снова потянулась к бару, ее рука дрожала, когда она заказывала следующий стакан.

Тем временем на улице, в двух кварталах от клуба, Николас с силой ударил кулаком по кожаному рулю своей машины. Глухой удар отозвался эхом в салоне.

—Пропали! — его голос был хриплым от ярости и бессилия. — Затерялись в потоке, а когда нашли их машину, она была пуста.

Он говорил по телефону с Льюисом. — Найди их! — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Проверь все места, где они могли бы быть. Все их любимые бары, клубы. Я останусь здесь, вдруг они вернутся.

Он выскочил из машины, закурил. Сигарета давно забытая, брошенная годы назад, теперь снова стала единственным якорем в море его отчаяния. Руки его предательски дрожали. Он затянулся, и едкий дым обжег легкие. Он представлял себе, что может происходить с ней там, внутри этого ада. Она — уязвимая, отчаянная, с разбитым сердцем и жаждой самоуничтожения. Он видел ее взгляд, полный ненависти и пустоты. Ненависть к себе, острая и всепоглощающая, достигла нового, доселе неведомого пика. Он был ее убийцей. Не в прямом смысле, но он убил ее веру, ее мир, ее отца. И теперь, стоя в холодной ночи, он мог лишь курить и ждать, терзаясь картинами, которые рисовало его воспаленное воображение, каждая из которых была мучительнее предыдущей. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, и это было для него хуже любой пули..