Падшие ангелы

Дверь врезалась в косяк с оглушительным грохотом, от которого задрожали стены и зазвенели хрустальные подвески в люстре.

— Ты с ума сошла?! — рявкнул Итан, врываясь в дом. Его голос, хриплый от ярости и бега, прорвал привычную тишину особняка Уотеров, как нож разрезает бархат.

В прихожей пахло полированным деревом и свежими цветами — уютный аромат, который теперь казался Итану ядовитым лицемерием. Он стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Весь его вид — взъерошенные волосы, дикий взгляд, напряженные плечи — был криком о помощи, которую он сам себе не мог оказать.

Из гостиной, отложив в сторону газету, поспешно вышел его отец, Артур Уотер. На его обычно спокойном, добродушном лице застыла смесь тревоги и полного непонимания.

— Итан? Сын, что случилось? Ты на весь дом кричишь.

— Твоя дочь... — Итан с силой выдохнул, его грудь тяжело вздымалась, — она последняя тварь! Отъявленная, бесчеловечная тварь!

Лицо Артура помрачнело, добродушие сменилось отцовской строгостью. — Итан, я требую, чтобы ты следил за языком! Как ты смеешь так говорить о сестре?

Парень горько, почти истерично рассмеялся. Этот смех был неприятен и пугающе чужд. В его глазах, таких же карих, как у отца, плясали черти безумия и непереносимой боли. — Это ты ещё не в курсе, папа. Ты не в курсе, на что способна твоя «милая доченька».

— Не в курсе чего? — голос Артура дрогнул, в нем проскользнула тревожная нота. Он инстинктивно сделал шаг назад, будто готовясь к удару.

— Она... — Итан заколебался на мгновение, понимая, что произнесенное навсегда изменит их семью, но отступать было некуда. — Она пыталась отравить Ника! Сегодня. В его же особняке.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. Артур Уотер замер, будто превратился в соляной столп. Все эмоции разом покинули его лицо, оставив после себя лишь пустое, восковое полотно. Но Итан, знавший отца как себя, видел, как под этой маской трепещут мускулы, как бури ужаса, неверия и разочарования бушуют в его душе. Он видел, как рушится последний оплот — вера в то, что его маленькая Френсис, его принцесса, неспособна на такое чудовищное предательство.

В этот момент на лестнице, ведущей на второй этаж, раздались неторопливые, четкие шаги. Оба мужчины, как по команде, обернулись к источнику звука. Они знали, кто это. Матушка, Элеонора, уехала в салон еще утром и вряд ли бы вернулась так тихо.

На площадке появилась Френсис. Она стояла, легко опираясь на перила, ее безупречное платье без единой складки и идеально уложенные волосы составляли разительный контраст с бушующей внизу драмой. Ее лицо было спокойно, почти безмятежно.

— Он узнал? — тихо, без тени волнения, спросила она, ее взгляд скользнул с брата на отца.

В этот момент Артур ахнул, и его глаза расширились от шока и окончательного, бесповоротного краха всех надежд. Этот простой вопрос был хуже любой истерики — он был признанием. До последнего он, видимо, цеплялся за соломинку, веря, что Итан ошибается, что все это ужасное недоразумение. Но она сама, своим спокойным тоном, вырвала эту соломинку и сломала ее.
Она могла. Она была способна на всё. И Итан знал это не понаслышке. Он видел, как за последние годы его сестра, его веселая и беззаботная сестренка, исчезла, а на ее месте выросла эта холодная, расчетливая незнакомка.

— Френсис... — голос Артура прервался, он с трудом подбирал слова. — Дочка... чего ты добиваешься? Чего?
Она медленно спустилась на несколько ступенек, ее каблуки отстукивали по мрамору зловещую дробь. Она смотрела на отца, и в ее взгляде не было ни капли раскаяния.

— Смерти, — произнесла она четко и ясно, и это слово прозвучало в роскошной прихожей приговором.

Повинуясь внезапному порыву, Френсис резко развернулась и, подхватив подол платья, почти выпорхнула через черный ход в сад. Но ни Итан, ни его отец не видели, как в ту же секунду, пока никто не видел, она смахнула с ресниц одну-единственную, предательскую слезинку.

Не говоря ни слова отцу, лишь коротко махнув ему рукой — «Я сам разберусь», — Итан ринулся за ней.

Он застал ее в саду, у старого фонтана с обветшалыми каменными тритонами. Она стояла к нему спиной. Легкий ветерок трепал ее каштановые волосы, а руки, скрещенные на груди, судорожно обнимали собственное тело, словно пытаясь сдержать дрожь или согреться в теплый летний день.

— И куда ты собралась? — его голос прозвучал резко, но уже без прежней ярости. Теперь в нем была усталая решимость.

Девушка не обернулась. Итан сжал зубы, подошел и грубо схватил ее за руку выше локтя, с силой развернув к себе. Его пальцы впились в ее нежную кожу. А она схватила его в ответ пронзая его кожу ногтями и пуская кровь из маленьких ранок оставленных на коже.

И он увидел ее лицо. Оно было прекрасным и абсолютно пустым. Холодным, как мрамор статуи в их саду. Ни тени страха, ни раскаяния, ни даже злобы. Лишь ледяная, непроницаемая маска.

— Либо ты мне поможешь, — прошипел Итан, наклоняясь так близко, что чувствовал ее ровное, спокойное дыхание. — Либо я тебя сдам Нику. Со всеми доказательствами. У меня есть всё, Френсис. Всё.

Жевательные мышцы на скулах Итана заходили ходуном. В висках стучало. Он смотрел на это прекрасное, бесчувственное лицо и не мог понять, не мог осознать, когда и где его маленькая сестренка, ради которой он в детстве лез на самое высокое дерево, которая заливисто смеялась, когда он катал ее на плечах, — когда она успела умереть и оставить после себя эту... эту куклу с глазами из льда? Перед ним стояла не она. Это была тень, оболочка, захваченная какой-то темной силой, которую он не мог постичь.

Прошла вечность. Ветер шелестел листьями векового дуба. Где-то вдали пролетела птица.

— Я тебя услышала, — наконец, ровно и безразлично произнесла она.

Ее ответ не принес облегчения. Напротив, какая-то ледяная рука сжала его сердце. Итан выдохнул, разжимая пальцы. На ее руке остались красные следы от его хватки, но она, казалось, даже не почувствовала боли. Он отпустил ее, и холодная, тяжелая решимость, как свинец, сковала его изнутри. Игра в молчаливую покорность, в надежду, что все как-нибудь само уладится, была окончена. Пока Френсис скрывалась в глубокой тени своего безумия, он горел в аду вины и страха. Пришло время этому аду вырваться наружу и сжечь все дотла.

Он резко развернулся и большими шагами направился к своему автомобилю, припаркованному у ворот. Он не оглядывался на застывшую фигуру сестры, белую точку в зелени сада. Телефон в кармане его куртки казался раскаленным углем, обжигающим кожу. Он знал, что один-единственный звонок, одна поездка — и жизнь, какой он ее знал, его репутация, его место в этой сложной, жестокой, но привычной иерархии — все это безвозвратно закончится. Но та жизнь, что была последние годы, жизнь под дамокловым мечом шантажа сестры и груза собственного предательства, уже и не была жизнью. Это было существование в аду, и сегодня он решил из него выбраться.

*    *    *

Кабинет Николаса Райта был воплощением сдержанной, неброской мощи. Не было ни кричащего золота, ни картин. Лишь массивный дубовый стол, за которым он восседал не как простой хозяин, а как повелитель, уверенный в своей силе. Стеллажи до потолка с книгами по истории и экономике, тяжелые портьеры, приглушавшие уличный шум, и несколько дорогих, но строгих картин в темных рамах. Воздух был густым, пропитанным запахом старой кожи, дорогого виски и незримой власти.

В кабинете, кроме него, находились двое: Марк, с которым он разбирал документы, и молчаливый, как скала, охранник у двери, чье присутствие ощущалось больше как часть интерьера, чем как живой человек.

Когда дверь распахнулась без стука и на пороге появился Итан, по комнате пробежала почти осязаемая волна напряжения. Охранник у двери инстинктивно выпрямился, его рука потянулась к кобуре, но он замер, увидев жест Ника.

— Итан? — Ник медленно отложил папку с документами, которые только что изучал. Его взгляд, привыкший читать в душах людей сокровенные тайны, мгновенно уловил бурю, отчаяние и какую-то фатальную решимость в глазах молодого человека. — Что случилось? Говори.

Итан стоял, пошатываясь, будто после долгого изнурительного бега. Слова, которые он готовил всю дорогу, застряли в горле комом, сплетенным из горечи, страха и давнего, разъедающего душу сожаления. Он сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Мне... мне есть что сказать, — наконец выдохнул он. Голос его был хриплым и тихим. — Одна история. И одно... признание.

Ник молча кивнул, давая ему время. Марк, отложив телефон, скрестил руки на груди, его внимание было полностью приковано к Итану.

Итан начал говорить. Сначала его речь была прерывистой, тихой, он спотыкался на каждом слове, вытаскивая их из себя, как занозы. Но с каждым предложением, с каждой исповедальной фразой, его голос набирался силы. Он выплевывал наружу яд, который отравлял его все эти долгие годы.
Он рассказал о том дне, который навсегда разделил его жизнь на «до» и «после». О том, как несколько лет назад к нему подошли незнакомцы. Как показали видео с похищенной Френсис. Ей было тогда всего шестнадцать. Она была бледна как полотно, ее глаза были полны ужаса. Ему поставили ультиматум: либо он подстроит небольшую «неполадку» в машине Ника перед важной, стратегической поездкой — поездкой, от которой зависели очень многие интересы, — либо его сестру убьют, и он больше не увидит ничего, кроме окровавленного тела в придорожной канаве.

— Я не думал, что это приведет к чему-то серьезному! — голос Итана сорвался, в нем зазвенела отчаянная мольба о понимании. — Клянусь, я не думал! Это должно было просто задержать тебя, сорвать сделку... Я проверил всё, я был уверен, что это будет просто испорченный бензин, ты просто не доедешь... — Итан перевел дух, зажмурился, словно пытаясь стереть ужасное воспоминание. — А потом... потом была та авария. Ты чуть не погиб. И погибли... погибли двое твоих людей. Двое ни в чем не повинных ребят. По моей вине. По моей трусости.

Он рискнул поднять глаза и взглянуть на Ника. Стыд жег его изнутри, как раскаленная кочерга. Тот сидел неподвижно, его лицо было каменной маской, не выдававшей ни единой эмоции. Лишь в глубине его холодных, проницательных глаз плескалось что-то темное, опасное и бездонное, как океанская пучина.
Наступила тяжелая, давящая пауза.

— Они отпустили ее? — наконец, тихо, без интонации, спросил Ник.

— Да, — прошептал Итан. — В ту же ночь. Она вернулась домой вся в синяках, в грязи, но... живая. Но я... — он снова вздохнул, и этот вздох был полон такой усталости, будто он нес на своих плечах всю тяжесть мира. — Я все это время носил это в себе. Каждый день. Каждую ночь. А теперь... теперь она сама... — он запнулся, не в силах выговорить страшное. — Теперь она пошла по их стопам. «Мама совершает ошибку, становясь на неверный путь», — это была старая, почти забытая семейная поговорка, и она прозвучала особенно горько.

— Френсис, — закончил за него Ник. Его голос был ледяным и острым, как скальпель. — Она пыталась отравить меня. Сегодня утром. Это не ошибка, Итан. Это осознанное предательство. Целенаправленный вызов. И я знаю, она твоя сестра. Лишь только по этой причине она еще дышит и не получила никакого наказания. Лишь только поэтому.

— Она не передумает, — Итан, наконец, сдался под грузом слов и эмоций. Он медленно подошел к кожаному дивану у стены и тяжело рухнул на него, опустив голову на руки. Плечи его напряглись. — Она... она не та. Ее уже не вернуть. Я пытался, отец пытался... Она не остановится.

Ник медленно, с хищной грацией, поднялся из-за своего кресла. Он обошел массивный стол и подошел к Итану. Он не сел рядом, а стоял над ним, внимательно изучая каждую черту его лица, каждый мускул, каждую морщинку отчаяния. В комнате было слышно лишь тяжелое дыхание парня и тиканье напольных часов в углу.

— Насчет тебя, — начал Ник, и сердце Итана гулко, как молот, ударило в груди, готовясь к приговору. — Это дело прошлое. Темное, грязное, предательское. Но... — он сделал паузу, давая каждому слову обрести нужный вес. — После того случая, все эти годы, ты не раз меня выручал. Ты был верен. Ты был рядом в ситуациях, когда многие струсили бы. Ты искупил свою вину кровью и верностью, пусть и изначально построенной на лжи. Спасибо, — Ник произнес это слово твердо и ясно, — что нашел в себе силы прийти ко мне и признаться. Лично. Глядя в глаза. Это требует мужества.

Итан не поднял головы, но кивнул, сжав веки так, что потемнело в глазах. Облегчения не было. Была лишь пустота и новая, острая тревога. Признание о Френсис было сделано, но проблема никуда не делась. Если семья, если Ник отвернется от нее, если выбросит ее за борт, она окажется в смертельной опасности. Одному ему никогда не удастся ее защитить от последствий ее же собственного безумия и от гнева людей Ника.

— Я... я позабочусь о ней, — глухо проговорил он, больше пытаясь убедить себя. — Я найду способ ее остановить.

— Мы поговорим об этом позже, — голос Ника снова стал деловым и не допускающим возражений. — Иди. Отдохни. Ты сделал сегодня больше, чем многие способны за всю жизнь.

Итан медленно поднялся с дивана. Его ноги были ватными. Он еще раз взглянул на Ника, пытаясь прочесть в его глазах что-то еще — пощаду для сестры, понимание, — но увидел лишь ту же непроницаемую маску. Кивнув на прощание Марку, он вышел, притворив за собой тяжелую дубовую дверь.

Когда щелчок замка прозвучал, в комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Марк, молча наблюдавший за всей сценой, откашлялся, нарушая заклинание.

— Предатель, — произнес он четко, отставляя в сторону свой телефон. — По определению. Он допустил, чтобы его слабость — семья — стала оружием против тебя. И погибли люди. Наши люди.

— Да, — согласился Ник, не поворачиваясь. Он стоял у окна, глядя на удаляющуюся фигуру Итана, который шел к своему автомобилю, ссутулившись и постарев на десять лет за один вечер. — Предатель. И наш друг... Брат, считай. Сложная эта штука — жизнь, Марк. Она редко бывает черно-белой.

— Он признался. Это многое меняет, — заметил Марк, подходя к бару и наливая себе виски. Он протянул бокал Нику, но тот лишь покачал головой.

— Меняет? Нет. Его признание ничего не меняет в сути произошедшего тогда. Оно лишь подтверждает то, о чем мы с тобой уже давно догадывались. Помнишь, я тогда говорил, что авария была слишком «удобной» для наших друзей с востока? Слишком идеальной. Итан лишь расставил все точки над i. — Ник повернулся от окна. На его губах играла странная, усталая улыбка, не сулящая ничего хорошего. — Но оно кое-что проясняет относительно сегодняшнего дня. Теперь мы знаем, откуда у Френсис Уотер ноги растут. И кто, возможно, стоит за ее внезапной жаждой моей смерти.

Марк нахмурился, делая глоток виски. — Те же самые ублюдки, что похищали ее тогда? Они снова вышли на связь? Используют ее как таран?

— Возможно. Или она, обиженная на весь мир, сама пошла с ними на сделку. Осталось только понять, за кого именно она играет. За себя? За них? Или в своей собственной, темной игре? — Ник прошелся по кабинету, его пальцы бессознательно провели по полированной поверхности стола. — И еще, Марк. Ты и Френсис.
Марк замер с бокалом в руке. — Что такое?

— Почему ты постоянно с ней? — Ник остановился и уставился на своего правую руку. Его взгляд был тяжелым и изучающим. — Я вижу вас вместе последние несколько месяцев. Чаще, чем того требуют обстоятельства.

— Я не «с ней», — парировал Марк, но в его голосе прозвучала легкая защитная нота. — Она сама ко мне прибивается. Задает вопросы. Интересуется делами. Думаю, пытается через меня выйти на тебя или просто собирает информацию.

— У тебя ничего к ней нет? — Ник прищурился. — Никакой личной заинтересованности? Она красивая девушка. Опасная, но красивая.
Марк покачал головой, его лицо оставалось невозмутимым.

— Никакой. Она — проблема, Ник. Головная боль. И, как выясняется, угроза. Меня интересуют... другие.

Он не стал уточнять, кто эти «другие», и Ник не стал спрашивать. В их мире некоторые тайны были дозволены даже ему. Ник кивнул, словно удовлетворившись ответом, и снова подошел к окну. Город за стеклом зажигал вечерние огни, безразличный к маленьким человеческим драмам, разыгрывавшимся в его стенах.

Марк вздохнул, допивая свой виски. Он понимал, что самые темные, самые предательские воды в их мире плескались не на грязных, пропитанных кровью улицах, а здесь, в стенах их собственной, большой, но такой хрупкой семьи. Игра только начиналась, и ставки были выше, чем когда-либо. Понять, кто друг, а кто враг, покажет лишь время. И цена этой проверки, он чувствовал, будет чудовищно высокой.