38. Мой личный демон.
во мне его имя даёт метастазы
в несчастное сердце, в измученный разум.
и снова из глупых мелодий звуков сложились предательски шесть букв.
хочу облучиться твоим взглядом
ты мог быть лекарством,
а стал ядом.
Эдриан ушёл почти сразу после окончания Совета. В этом не было демонстративности или обиды — только сухой, звериный прагматизм. Ему нужно было вернуться в свой дом, переодеться, раздать приказы людям Гильдии и подготовить город к обороне. Мы не прощались. Нам не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Одной его спокойной, тяжёлой тени, мелькнувшей в дверях, было достаточно, чтобы я знала: он ждёт меня.
А я осталась.
Личная библиотека Саманты всё ещё пахла старой бумагой, перегоревшим воском и той специфической, пыльной тишиной, которая бывает только в комнатах, где слишком много думают и слишком мало спят.
Саманта подошла к небольшому резному шкафчику в углу. Раздался тихий звон стекла. Она достала пузатую бутылку тёмного вина и два хрустальных бокала. Её движения были медленными, немного механическими, словно она заставляла своё тело двигаться силой воли. Тёмно-рубиновая жидкость полилась в стекло с мягким, булькающим звуком, который казался оглушительным в этой тишине.
Она протянула бокал мне. Её пальцы, бледные, почти прозрачные на фоне белого кружева платья, едва заметно дрожали.
Я взяла хрусталь. Стекло было прохладным.
Саманта сделала большой глоток, закрыла глаза и прислонилась бедром к тяжёлому дубовому столу матери.
— Ты отлично держалась, Хэйли, — тихо произнесла она, глядя в пол. В её голосе не было королевских интонаций. Только бесконечная усталость. — Если бы не вы с Эдрианом, Реджинальд сожрал бы меня прямо там. Я... я скучала по тебе. По твоей рассудительности.
Она снова назвала меня Хэйли.
Имя из прошлой жизни. Имя девочки, которая боялась темноты, смеялась над глупыми шутками демонов, любила персики и верила, что в этом мире есть справедливость. Это имя ударило по моим барабанным перепонкам, как глухой удар колокола. Оно больше мне не подходило. Оно было как старое, тесное платье, которое трещит по швам при каждом вздохе.
Я посмотрела на вино в своём бокале. На его тёмную, почти чёрную глубину.
— Кстати, насчёт имени... — мой голос прозвучал ровно, но в этой ровности таилась целая пропасть. Я подняла на неё взгляд. — Я полностью признала себя как наследницу Арадона. И теперь я официально Камилла Бенсон.
Саманта замерла. Её пальцы крепче сжали ножку бокала. Она медленно подняла голову, вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь найти в моих карих глазах ту самую Хэйли, которую знала.
— Так тебя теперь называть Камиллой? Почему? — её голос дрогнул. В нём сквозило непонимание, смешанное с затаённым страхом.
Она заслуживала правды. Ванесса мертва. Хантер мёртв. Старый мир рухнул, и строить новый на фундаменте из лжи было бы самой глупой ошибкой.
И я решила рассказать ей всё.
Это не было похоже на драматичный монолог из театральной постановки. Это было похоже на то, как человек голыми руками вытаскивает из собственной груди осколки ржавого стекла. Каждый раз, когда я открывала рот, чтобы произнести очередное предложение, мне казалось, что я заново переживаю собственную смерть.
Я говорила тихо, монотонно. О своих прошлых жизнях, которые слиплись в один кровавый ком. Об Айзеке Бэйне — о том, как он методично, с холодным любопытством учёного ломал мою душу, пока от неё не остался один пепел. О Бездне, которая посмотрела на меня в ответ. О запечатанном внутри меня Кхорне — боге разрушения, который теперь делил со мной одно кровообращение.
Слова падали в тишину библиотеки, как тяжёлые камни.
Саманта слушала, не перебивая. Её серые глаза расширялись, наполняясь слезами, которые она даже не пыталась вытирать. Она смотрела на меня с таким концентрированным ужасом и такой глубокой, человеческой жалостью, что мне стало физически душно.
Я произносила эти слова вслух, и с каждой произнесённой фразой Хэйли умирала окончательно. Я сама заколачивала гвозди в крышку её гроба. И это было больно. Невыносимо, оглушающе больно.
Когда я закончила, в комнате повисла тяжёлая, звенящая пауза.
— Боги... — выдохнула Саманта. Она поставила бокал на стол — её рука дрожала так сильно, что вино едва не расплескалось. — Что он с тобой сделал... Камилла. Что этот ублюдок с тобой сделал.
Она сделала шаг ко мне, обнимая. Я почувствовала тепло её тела, запах лаванды и пыли, но на этот раз... на этот раз я не смогла ответить на её объятия.
Сработал триггер.
Боль от исповеди оказалась слишком сильной, слишком человеческой. А магия, бурлящая в моих венах, Хаос, который теперь был неотделим от моего сознания, ненавидел боль. Он воспринимал её как уязвимость. Как угрозу.
Где-то глубоко в солнечном сплетении начала расползаться ледяная корка. Это было похоже на инъекцию сильнейшего анестетика. Хаос услужливо отключал мои нервные окончания, замораживая эмоции, пряча меня за непробиваемой, мёртвой стеной равнодушия.
Я мягко отстранилась от Саманты.
— Мне пора идти, Сэм, — мой голос уже не принадлежал мне. Он был пустым, как звук ветра в заброшенном склепе. — Эдриан ждёт.
Я не помню, как вышла из дворца. Не помню лиц стражников у ворот, не помню стук копыт кареты, проехавшей мимо. Весь путь до особняка Эдриана был смазанным, как пейзаж за окном мчащегося поезда.
Я чувствовала только лёд.
Он поднимался по позвоночнику, сковывал грудную клетку так, что каждый вдох давался с трудом. Кончики пальцев онемели. В голове стояла звенящая, стерильная пустота. Это была защитная реакция моего нового организма. Хаос говорил мне: «Не чувствуй. Не вспоминай. Не страдай. Будь мрамором. Будь богом». И я сдавалась этому шёпоту, потому что у меня не было сил сопротивляться. Исповедь вытянула из меня все соки, оставив лишь сухую оболочку.
Я толкнула тяжёлую дубовую дверь особняка. Внутри было тихо, пахло бергамотом и старым деревом.
Я прошла в спальню Эдриана и просто остановилась посреди комнаты. Скинула камзол, оставшись в тонкой рубашке, и замерла, глядя перед собой. Я была пуста. Я была куклой с остановившимся сердцем. Мёртвый холод окончательно поглотил меня, превратив кровь в стылую воду.
Позади меня раздались тихие шаги.
Эдриан вошёл в комнату. Я не обернулась, но каждой клеткой своего тела почувствовала его присутствие. От него исходил жар, тёмный и густой.
Он не стал спрашивать: «Как всё прошло?» Он не задавал идиотских вопросов о моём самочувствии. Он был Тенью, хищником, который читал язык тела лучше, чем любые книги.
Я услышала сухой, металлический щелчок.
Он провернул ключ в замке, запирая тяжёлую дубовую дверь.
Этот звук разрезал стерильную пустоту в моей голове, как удар хлыста. Я медленно обернулась.
Эдриан стоял у двери. На нём были лишь тёмные брюки и расстёгнутая на груди рубашка. Его чёрные волосы были слегка растрёпаны, а в серых глазах клубилась первобытная, пугающая буря. Он видел этот лёд в моём взгляде. Он видел, что Хаос снова пытается забрать меня, превратить в бесчувственную статую.
Он не собирался этого позволять.
Эдриан двинулся ко мне. Медленно. По-хищному бесшумно. Каждое его движение было наполнено такой подавляющей, концентрированной мужской властью, что воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым.
Я сделала инстинктивный шаг назад. Моё тело, подчинённое ледяной логике Хаоса, распознало угрозу. Но отступать было некуда. Моя спина упёрлась в холодное, резное дерево дверного косяка.
Эдриан оказался вплотную. От него пахло сталью, грозой и тем терпким, мускусным запахом, от которого у меня перехватывало дыхание даже сквозь броню из льда.
Его руки метнулись вперёд с молниеносной, пугающей скоростью. Он перехватил мои запястья, и прежде чем я успела осознать происходящее, он одним резким, сильным движением вскинул мои руки вверх, жёстко фиксируя их над моей головой.
Дерево больно впилось мне между лопаток. Его хватка была железной. Ни единого шанса вырваться. Ни единого шанса на сопротивление.
Это было абсолютное, тотальное лишение контроля. Того самого контроля, за который так отчаянно цеплялась моя магия.
— Закрой глаза, — его голос был низким, хриплым, пропитанным чистым, неразбавленным доминированием. Это был не совет. Это был приказ. Приказ, не терпящий неповиновения.
Я смотрела на него снизу вверх. Лёд внутри меня попытался сопротивляться, но серые штормовые глаза Эдриана выжигали эту пустоту, как паяльная лампа выжигает иней.
— Эдриан... — моё дыхание сбилось. Голос дрогнул, выдавая первую трещину в ледяном панцире.
— Закрой глаза, Камилла, — повторил он. Его лицо оказалось в дюйме от моего. Жар его дыхания опалил мои губы. — И не смей открывать, пока я не разрешу.
Я подчинилась. Веки опустились, отсекая визуальный мир.
И как только я погрузилась в темноту, всё остальное взорвалось.
Лишённая зрения, я оказалась заперта в клетке из чистых, первобытных ощущений. И все эти ощущения кричали об одном: о нём.
Я чувствовала, как вздымается его грудь, едва касаясь моей. Я слышала каждый его вдох — тяжёлый, глубокий, контролируемый. Я чувствовала тепло его пальцев, стальным кольцом сжимающих мои запястья. Хаос внутри меня заметался, пытаясь вернуть онемение, но магия Эдриана — тёмная, обволакивающая, густая — подавляла её, вдавливая обратно в глубины моего подсознания.
Его губы коснулись моего виска.
Я вздрогнула. Это прикосновение было мягким, но обжигающим, как капля раскалённого воска.
Он медленно, дразняще повёл носом по моей щеке, вдыхая мой запах. Его щетина слегка царапала мою кожу, посылая по нервным окончаниям электрические разряды.
— Ты думаешь, эта твоя пустота сможет тебя защитить? — его шёпот скользнул прямо мне в ухо. Низкий. Вибрирующий. От него по моей шее побежала целая армия мурашек. — Ты думаешь, я позволю какому-то мёртвому богу забрать то, что принадлежит мне?
Его губы влажно коснулись пульсирующей жилки на моей шее. Сердце, которое ещё пять минут назад билось медленно и глухо, вдруг сорвалось в бешеный, рваный галоп.
Он поцеловал меня в основание шеи. Открыто, властно. Затем спустился ниже, к ключицам. Ткань моей тонкой рубашки стала преградой, которую он игнорировал. Его зубы слегка прикусили чувствительную кожу прямо над ключицей. Не до крови, но достаточно сильно, чтобы я тихо, судорожно выдохнула, прогибаясь в пояснице навстречу этой сладкой, парализующей боли.
Он оставлял метку. Он клеймил меня, выжигая свой след сквозь мой ледяной панцирь.
Его нога сдвинулась. Я почувствовала, как тяжёлое, твёрдое бедро Эдриана вжимается между моих ног, раздвигая их шире. Жар его тела сквозь плотную ткань брюк был ошеломляющим. Он прижал меня к двери так плотно, что между нами не осталось ни миллиметра пространства.
Мне стало катастрофически не хватать воздуха. Лёд внутри меня трещал, ломался, таял, превращаясь в обжигающий пар. Я задыхалась от желания. От этой тёмной, пульсирующей потребности, которая скручивалась тугим узлом внизу живота.
Я попыталась шевельнуть руками, попыталась обнять его, притянуть ближе, но его хватка на моих запястьях оставалась неумолимой. Он не давал мне двигаться. Он заставлял меня просто чувствовать.
— Эдриан... пожалуйста... — сорвалось с моих губ. Я не узнавала свой голос. В нём не было ни капли силы наследницы Арадона. Это был голос женщины, которая сходит с ума.
— Пожалуйста, что? — хрипло выдохнул он мне в губы, не целуя, лишь дразняще касаясь их своими.
Его бедро качнулось, плотнее вжимаясь в самый эпицентр моего желания. Я тихо застонала, откидывая голову назад.
— Открой глаза, — приказал он.
Я распахнула веки. Мой взгляд был затуманенным, диким.
Эдриан смотрел на меня сверху вниз. Его серые глаза потемнели, превратившись в два штормовых океана. В них плескалась такая первобытная, неконтролируемая жажда, что мне стало страшно и невероятно, до одури сладко одновременно.
Он чуть ослабил хватку на моих запястьях, но не отпустил их. Вместо этого он приблизился, его губы скользнули по моей щеке.
— Никакого Хаоса здесь нет, Камилла, — прошептал он предельно откровенно, грубо, и каждое его слово вбивалось в мой разум, как раскалённый гвоздь. — Здесь есть только я. И ты будешь чувствовать меня. Ты будешь гореть подо мной. Я буду ломать этот лёд каждый чёртов раз, пока ты не усвоишь: твоё тело, твоё дыхание, твоя боль и твоё удовольствие принадлежат мне.
От этой собственнической, откровенной грязи в его словах меня бросило в жар. Последние осколки онемения разлетелись в пыль. Моя кровь кипела. Я была живой. Абсолютно, болезненно живой в его руках.
Он смотрел на мои приоткрытые губы, на то, как часто вздымается моя грудь.
— Поняла меня? — жёстко переспросил он, его бедро снова надавило, заставляя меня прикусить губу, чтобы не вскрикнуть.
— Да, — выдохнула я, глядя прямо в его штормовые глаза.
Только тогда он отпустил мои руки. Мои запястья ныли от его хватки, но мне было плевать. Я мгновенно зарылась пальцами в его волосы, притягивая его к себе.
Он обрушился на мои губы. Это было столкновение двух стихий. Жёсткий, глубокий, властный поцелуй, в котором он забирал весь мой кислород, выпивая мою пустоту до дна. Его руки легли на мою талию, сминая ткань рубашки, прижимая меня к себе так сильно, словно хотел вплавить в своё собственное тело.
Я отвечала ему с такой же звериной отдачей. Я кусала его губы, путалась пальцами в его волосах, царапала его спину. Мне нужно было это трение, эта боль, эта абсолютная, всепоглощающая физика, чтобы заземлиться. Чтобы остаться в этом мире.
Эдриан был моим якорем. Он был самым тёмным, самым опасным мужчиной в этом королевстве.
И он был единственным, кто знал, как заставить моё мёртвое сердце биться заново.
Даже если для этого ему приходилось быть безжалостным. Даже если для этого ему приходилось становиться моим ядом. Я была готова пить этот яд из его рук каждый день.