25. Призраки Тар-Миреля.
Тот, кто оглядывается на пепелище, рискует сам стать пеплом.
Город — это не только камни и крыши. Это память, застывшая в трещинах мостовой. Это эхо смеха, который давно затих, и тени тех, кто когда-то называл эти улицы домом. Но когда город умирает, он не уходит в небытие. Он превращается в гниющий памятник самому себе, где каждое воспоминание становится ядовитым шипом, вонзающимся в твою душу.
Тар-Мирель встретил нас мёртвым, иссушающим зноем, который исходил не от солнца, а от самой земли, пропитанной некромантией. Столица Арадона, когда-то жемчужина северных земель, теперь напоминала обглоданный скелет гигантского зверя, брошенный гнить посреди выжженной пустыни.
Мы шли по центральной улице, которую когда-то называли Путём Звёзд. Сейчас она была завалена обломками белого мрамора и почерневшими костями. Туман, который мы видели у Разлома, здесь превратился в густое, маслянистое марево, вибрирующее от избытка тёмной магии.
Я чувствовала, как каждый мой шаг отзывается звоном в костях. Моё тело, измождённое и преданное собственной кровью, едва слушалось. Чёрная кровь пульсировала под кожей, и я видела, как на моих предплечьях проступают новые тёмные узоры, похожие на корни ядовитого растения. Кожа на пальцах продолжала осыпаться серым пеплом, обнажая сырое, пульсирующее мясо.
Эдриан остановился у подножия полуразрушенной триумфальной арки. Его фигура, затянутая в чёрное, казалась единственным твёрдым объектом в этом плывущем, призрачном мире. Он повернулся ко мне, и его взгляд, холодный и острый, словно клинок из вороненой стали, приковал меня к месту.
— Тар-Мирель огромен, Камилла, — его голос был низким, властным, лишённым всякой нежности. Он не спрашивал, он требовал ответа. — Даже в таком состоянии это лабиринт. Где нам искать твоего дядю? У нас нет времени прочёсывать каждый склеп.
Я подняла голову, глядя сквозь марево на возвышающийся вдали силуэт дворца. Его изломанные шпили царапали багровое небо, словно когти утопающего.
— Он ждёт там, где всё началось, Эдриан, — мой голос был сухим и ломким, как опавшая листва. — Там, где он пролил первую кровь. Там, где находится тот самый подвал. Во дворце.
Эдриан коротко кивнул. Он не стал спорить или сомневаться. Он подошёл вплотную, его рука в грубой кожаной перчатке собственнически сжала моё плечо.
— Тогда двигаемся. И не смей отключаться. Держись за мою руку, если чувствуешь, что реальность ускользает. Это приказ.
Мы двинулись дальше. Город начал играть со мной в свои жуткие игры.
Слева от нас, среди руин, я вдруг увидела фасад небольшого уютного здания. Маленькая вывеска с изображением изящного дамского цилиндра чуть покачивалась на воображаемом ветру.
«Мадам Кларисса...» — прошептал голос в моей голове.
Я вспомнила запах этого места. Крахмал, свежий чай и аромат дорогой ленты. Мадам Кларисса всегда давала мне конфету, когда папа приводил меня сюда за новой шляпкой для скачек. Она была доброй, пышной женщиной с вечно смеющимися глазами.
Картинка дрогнула.
Светлый фасад мгновенно обуглился. Я увидела, как из окон вырываются языки жадного, неестественно зелёного пламени. Мадам Кларисса лежала на пороге, её тело было неестественно выгнуто, а головы... головы просто не было. Огонь уже лизал её пухлые руки, превращая накрахмаленное платье в чёрные лохмотья.
Я вскрикнула и зажмурилась, но Эдриан не дал мне остановиться. Он рывком потянул меня вперёд, не давая фантому боли поглотить мой разум.
— Не смотри! — прорычал он. — Это не здесь. Это было три сотни лет назад. Иди!
Мы миновали рыночную площадь. Когда-то здесь пахло пряностями и кричали зазывалы.
Я увидела фонтан «Лазурный берег». Вода в нём искрилась на солнце, и маленькая я, в нарядном платье, пыталась поймать руками водяную пыль. Мама стояла рядом, придерживая края своей шали, и её смех был чище колокольного звона.
Мгновение — и фонтан превратился в чашу, до краёв наполненную гнилой, застоявшейся кровью. Вместо водяных струй из пастей каменных дельфинов лениво вытекала чёрная слизь. Мама... фантом мамы всё ещё стоял там. Но она была серой, высохшей, её челюсть была вывернута, а из глазных орбит выползали жирные, белые черви Хаоса. Она протянула ко мне костлявую руку, и я почувствовала, как по моим венам пробежал ледяной холод.
— Камилла! — голос Эдриана прозвучал как удар грома.
Он остановился и резко развернул меня к себе, встряхнув за плечи так, что мои зубы клацнули. Его лицо было в дюймах от моего.
— Прекрати это! — его серые глаза горели яростным, подавляющим светом. — Ты кормишь Кхорна своими видениями. Он жрёт твои эмоции! Стань камнем! Стань такой же мёртвой, как этот город, пока мы не дойдём до цели! Ты слышишь меня?
Я судорожно кивнула, глотая слёзы, смешанные с чёрной кровью. Его грубость была моим спасением. Она была тем единственным реальным, о что я могла опереться, когда мир вокруг превращался в кровавый калейдоскоп.
Мы шли дальше, мимо академии магии, где вместо студентов теперь висели на фонарных столбах Искажённые, чьи тела медленно покачивались, издавая сухой костяной хруст. Мимо пекарни, где вместо запаха хлеба стояла вонь горелой плоти.
Каждое воспоминание было ударом. Хорошее мгновенно сменялось ужасом, словно Айзек специально оставил эти отпечатки боли, чтобы вытравить из меня всё человеческое до того, как наступит полночь.
Наконец, перед нами вырос дворец.
Королевская резиденция Бенсонов. Когда-то это было величественное сооружение из прозрачного горного хрусталя и золота. Теперь это была цитадель кошмаров. Главный купол обрушился, обнажая внутренности залов, затянутые чёрной паутиной некромантии. Стены были покрыты слоем копоти и рунической вязью, которая светилась тусклым, тревожным багрянцем.
Огромные ворота, украшенные гербом моего рода — золотым львом, — были сорваны с петель и валялись в пыли.
Я замерла у входа. Чувства внутри меня взбунтовались. Здесь пахло моим детством. Здесь пахло моей смертью. Я видела ступени, по которым бегала маленькой, и видела те же ступени, залитые кровью моих гвардейцев.
Хаос внутри меня взревел. Чёрная кровь вскипела, требуя выхода. Я почувствовала, как мои ногти — чёрные, острые — впились в ладони. Я была готова разнести этот дворец в пыль.
Эдриан подошёл сзади. Он не стал обнимать меня или шептать слова утешения. Он просто положил свою тяжёлую ладонь мне на затылок, слегка сжав пальцы, заставляя меня сконцентрироваться на его физическом присутствии. Это был жест хозяина, усмиряющего своего зверя.
— Дыши, Камилла, — скомандовал он. — Сосредоточься. Мы на месте.
Я закрыла глаза. Я заставила себя отрешиться от запахов, от фантомных криков, от боли в мышцах. Я потянулась своим внутренним зрением вперёд, пытаясь нащупать ту самую ауру, которую я знала лучше своей собственной. Холодную, расчётливую, пропитанную ароматом дорогого табака и разложения. Ауру Айзека.
Секунда. Пять. Десять.
Я открыла глаза. Моё лицо, испачканное пеплом и кровью, застыло.
— Его здесь нет, — прошептала я.
Эдриан мгновенно напрягся. Его рука соскользнула к эфесу кинжала.
— Что значит «нет»? Ты уверена?
— Я не чувствую его, Эдриан, — я обернулась к нему, и в моих абсолютно чёрных глазах отразилось недоумение, граничащее с паникой. — Дворец пуст. В нём много магии смерти, много Искажённых в подвалах... но самого Айзека нет. Я не ощущаю его присутствия ни в тронном зале, ни в лабораториях. Нигде.
Эдриан выругался, и в этом звуке было столько подавленной ярости, что воздух вокруг него, казалось, завибрировал.
— Неужели мы ошиблись? — он оглядел пустой, зловещий вестибюль дворца. — Неужели этот ублюдок заставил нас пройти через весь этот ад, чтобы просто посмеяться над нами в конце?
Я посмотрела на свои дрожащие руки. До моего восемнадцатилетия оставались считанные часы. Мой сосуд трещал по швам. И если Айзека не было здесь... значит, игра только начиналась. И правила этой игры были куда страшнее, чем мы могли себе представить.
— Нет, Эдриан, — я подняла на него взгляд, и в нём вспыхнула новая, холодная искра. — Он не смеётся. Он ждёт. Но не здесь. Он ждёт там, где мы его меньше всего ожидаем найти.
Я сделала шаг вглубь мёртвого дворца. Мы должны были найти зацепку. У нас не было права на ошибку. Ведь если мы не найдём его до полуночи... мир узнает, что такое настоящий гнев Кхорна. И первым, кто сгорит в этом пламени, буду я сама.