Наследница Хаоса: Путь к звёздам

Забвение — это тихая, ласковая смерть. Ненависть — это пульс.
Не можешь удержать свет — стань самым тёмным пламенем.

Мёртвые земли Арадона поглотили нас целиком. Здесь не было ни луны, ни звёзд — только низкое, тяжёлое небо, с которого непрерывно сыпался мелкий, сухой пепел. Он скрипел на зубах, забивался в лёгкие и оседал на одежде серым, безжизненным саваном.

Эдриан шёл впереди, задав безжалостный, изматывающий темп. Его широкие плечи в тёмном пальто мерно покачивались в такт шагам. Он не оглядывался, но я знала, что он контролирует каждое моё движение, каждый мой хриплый вдох.

— До рассвета около десяти часов, — его голос, низкий и ровный, прорезал густую тишину пустоши. — Если будем держать этот темп и обойдём стороной крупные разломы, к утру выйдем прямо к границам столицы.

К утру. Завтра.

Я опустила взгляд на свои руки, вяло покачивающиеся вдоль тела. Моя кожа больше не походила на человеческую. Она напоминала старый, растрескавшийся фарфор, изъеденный временем и кислотой. Из глубоких микротрещин на запястьях и костяшках пальцев безостановочно, тягучими каплями сочилась чёрная кровь. Она пачкала манжеты мундира, засыхая жёсткой коркой, но на её месте тут же выступала новая. Моё тело разваливалось на части. Оно не было рассчитано на то, чтобы удерживать в себе первородный Хаос, тем более сейчас, когда до моего восемнадцатилетия оставались считанные дни.

С каждым шагом, приближающим нас к столице, давление внутри росло. Кхорн, запертый в моей крови, предвкушал своё освобождение. Он больше не кричал и не бился в истерике. Он перешёл к куда более страшной тактике. Он готовился занять свой сосуд, очищая его от мусора.

От меня.

Чтобы не сойти с ума от монотонного хруста мёртвой земли под сапогами, я попыталась отвлечься. Я решила вспомнить тот белый сон. Лицо мамы. Беллы Бенсон, которая спасла меня от срыва на Острове Сумрака. Я закрыла глаза на секунду, вызывая в памяти её образ.

Я помнила, что она стояла передо мной. Помнила, что она говорила. Но когда я попыталась мысленно увидеть её лицо... я наткнулась на пустоту.

Словно кто-то взял грубый ластик и стёр черты её лица с холста моей памяти. Я не могла вспомнить цвет её глаз. Не могла вспомнить изгиб её губ, когда она улыбалась.

Сердце пропустило болезненный удар. Паника, тонкая и ледяная, кольнула где-то под рёбрами.

«Спокойно, — сказала я себе, судорожно сглотнув сухой ком в горле. — Это просто усталость. Вспомни что-нибудь другое. Запах. Чем она пахла?»

Лавандой? Свежим хлебом? Я напрягла память до предела, но запахи исчезли. Остался только вездесущий смрад пепла и серы, которым был пропитан Арадон.

Тогда я попыталась вспомнить отца. Его высокий, раскатистый смех, когда он подбрасывал меня на руках в тронном зале. Звук. Мне нужен был просто звук.

Тишина.

Абсолютная, глухая, ватная тишина в моей голове.

Мой шаг замедлился. Дыхание стало прерывистым, коротким.

Я поняла, что происходит. Хаос не просто разрушал мою физическую оболочку. Чёрная кровь, пульсирующая в моих венах, действовала как кислота, выедающая мою личность. Кхорну не нужна была Камилла Бенсон со своими привязанностями, травмами и любовью. Ему нужна была пустая, безэмоциональная кукла из плоти и костей. И он методично, страница за страницей, вырывал воспоминания из книги моей жизни.

«Зачем тебе этот хлам?» — голос бога войны зазвучал в моём сознании. Он был мягким, почти ласковым, словно заботливый шёпот палача. — «Любовь приносит только боль. Потеря приносит отчаяние. Отпусти их. Смотри, как легко становится, когда внутри ничего нет. Отдай мне эту тяжесть».

Я остановилась. Мои ноги просто отказались идти дальше.

— Эдриан... — звук моего голоса был жалким, надломленным. Он потерялся на фоне завывающего ветра.

Он остановился мгновенно. Развернулся, и в ту же секунду оказался рядом. В его серых глазах не было ни усталости, ни страха — только абсолютная, хищная концентрация. Он сразу понял, что дело не в физическом истощении.

— Что случилось? — он положил тяжёлые, горячие ладони на мои плечи. Его хватка была твёрдой, удерживающей меня на земле.

— Я забываю, — прошептала я. Мои губы тряслись. Из глаз брызнули слёзы, но они были густыми, смешанными с чёрной кровью, обжигающими щёки. — Эдриан, он стирает их...

— Кого?

— Маму. Папу. Друзей. Я... я пыталась вспомнить лицо мамы, и там ничего нет! Белое пятно! Я не помню её голоса! Я не помню, как смеялся отец! — меня начала бить крупная, неконтролируемая дрожь. Я вцепилась скрюченными, кровоточащими пальцами в лацканы его пальто, словно утопающий за спасательный круг. — Это происходит так быстро. К утру, когда мы дойдём до столицы... к утру от меня ничего не останется! Я даже не вспомню, почему я ненавижу Айзека! Я стану пустой оболочкой!

Моя истерика набирала обороты. Магия внутри меня, почувствовав мой ужас, начала пульсировать, отзываясь мелкими, чёрными искрами, срывающимися с кончиков моих пальцев.

Я ждала, что он обнимет меня. Ждала, что он начнёт утешать меня, говорить, что всё будет хорошо, что мы справимся. Хрупкая, изломанная часть моей души отчаянно нуждалась в нежности, в тёплом слове, в обещании чуда.

Но Эдриан Блэквуд не был сказочным рыцарем. Он был солдатом. Убийцей. Мужчиной, который понимал природу войны лучше, чем кто-либо другой. И он знал, что нежность не остановит разложение разума. Пустота пожирает тепло, даже не поперхнувшись. Чтобы остановить пустоту, нужен был якорь, выкованный из железа и битого стекла.

Его лицо окаменело. Серые глаза потемнели, превратившись в два куска холодного свинца.

Он резко, грубо сбросил мои руки со своего пальто. Его ладони переместились на моё лицо. Жёсткие, мозолистые пальцы до боли сдавили мои скулы, заставляя поднять голову и смотреть ему прямо в глаза.

— Хватит скулить, — его голос прозвучал как удар хлыста. Низкий, властный, лишённый даже намёка на сочувствие.

Я захлебнулась воздухом от неожиданности. Слёзы застыли на глазах.

— Ты забыла лицо матери? Прекрасно. Оно тебе не поможет убить Айзека, — Эдриан говорил быстро, чеканя каждое слово, вколачивая их в мой меркнущий разум. — Любовь и светлые воспоминания — это слишком слабая пища. Твой чёртов бог жрёт их на завтрак. Если ты не можешь держаться за хорошее — значит, будешь держаться за боль.

— Эдриан, пожалуйста, мне страшно... — я попыталась отвернуться, но он удержал моё лицо, сжав пальцы ещё сильнее. Это была реальная, ощутимая физическая власть. Он доминировал над моей слабостью, не давая мне права на отступление.

— Смотри на меня! — рявкнул он. — Ты Камилла Бенсон. Ты не пустой сосуд. В тебе больше ненависти, чем во всём этом мёртвом королевстве. И мы сейчас её достанем.

Он сделал шаг вперёд, прижимая меня спиной к чёрному, мёртвому стволу какого-то дерева. Кора впилась мне между лопаток. Эдриан навис надо мной. Его дыхание, горячее и тяжёлое, обжигало мои губы.

— Вспомни подвал, Камилла, — тихо, угрожающе прошептал он. Он бил по самым больным, самым гноящимся ранам моей памяти. Намеренно. Безжалостно. — Вспомни день, когда он притащил тебя туда. Чем там пахло?

— Нет... не заставляй меня... — я зажмурилась, отчаянно мотая головой. Из носа потекла струйка крови. Хаос внутри вздыбился, реагируя на триггер.

— Отвечай! Чем пахло в подземельях твоего дорогого дяди?! — он встряхнул меня так, что я ударилась затылком о дерево. Не сильно, но достаточно, чтобы искры посыпались из глаз.

— Сыростью! — выкрикнула я сквозь рыдания. — Плесенью и... и старой кровью!

— Отлично. Что он сказал тебе, когда приковал к стене? Какие были его первые слова? Вспоминай, чёрт возьми! Вытаскивай это!

Мой разум сопротивлялся. Я так долго возводила стены вокруг этих воспоминаний, пытаясь защититься от ПТСР, что теперь было физически больно их ломать. Но голос Эдриана, властный и бескомпромиссный, не давал мне спрятаться. Он был здесь, он был реален, и его приказы парализовали мою истерику.

— Он... он сказал... — моё дыхание стало прерывистым, грудь ходила ходуном. Перед глазами вспыхнула картинка. Идеально чёткая, не тронутая стиранием Хаоса. Белый камзол. Металлический блеск в его руках. — Он сказал: "Посмотрим, сколько человеческого останется в тебе, когда я закончу".

— Что он держал в руках? — продолжал давить Эдриан, его лицо было искажено мрачной решимостью. Он ненавидел то, что делал. Я видела, как дёргается жилка на его шее, как тяжело ему даётся эта жестокость. Но он продолжал резать по живому, потому что это был единственный способ спасти меня от пустоты.

— Скальпель. Серебряный скальпель с рубином на рукояти, — мои губы дрожали. Слёзы смешались с чёрной кровью, заливая лицо.

— Какую боль ты почувствовала первой? Куда он ударил?

— В ключицу! — я закричала, и этот крик разорвал тишину пустоши. Боль, первобытная, фантомная агония пронзила моё тело. Мне показалось, что металл снова режет мою плоть. — Он медленно вскрыл кожу! Он смеялся! Я кричала, я умоляла его остановиться, а он просто смотрел, как течёт моя кровь!

— И ты простила его? — голос Эдриана упал до опасного, ледяного шёпота. — Ты забыла это? Ты готова позволить Кхорну стереть это, чтобы ты пришла к Айзеку пустой, послушной куклой?

— Нет! — из моей груди вырвался рык.

Это был не голос Бездны. Это был мой собственный голос. Голос искалеченной, растоптанной, но всё ещё живой девушки.

Чёрная кровь в моих венах вспыхнула. Но в этот раз она не была безликим, равнодушным Хаосом. Она пропиталась моей яростью. Моей болью. Моей концентрированной, жгучей ненавистью к человеку, который уничтожил мою семью и мою жизнь. Пустота в голове с оглушительным треском схлопнулась. Боль затопила всё свободное пространство, обжигая нейроны, заставляя моё сознание цепляться за каждую секунду пережитого ужаса.

Стирание остановилось.

Невозможно забыть того, кого ты ненавидишь каждой клеткой своего тела. Невозможно стереть боль, если ты заново вскрываешь рану.

Эдриан смотрел на меня. Его пальцы, до этого стальной хваткой сжимавшие мои скулы, медленно разжались. Он тяжело, со свистом выдохнул, словно сам только что прошёл через пытку.

Я смотрела на него сквозь пелену чёрных слёз. Меня трясло, зубы выбивали дробь. Воспоминания о пытках жгли изнутри раскалённым железом. Мне было невыносимо больно. Но я была жива. Я была собой.

— Ты... ты чудовище... — прошептала я, всхлипывая.

— Я тот, кто дотащит тебя до столицы в здравом уме, — хрипло ответил он.

Он поднял руку и большим пальцем в перчатке грубо, размазывая чёрную кровь по моей щеке, вытер мои слёзы. В этом жесте не было нежности, но в нём была абсолютная, фанатичная преданность.

— Держись за эту ненависть, Камилла, — сказал он, его глаза были полны мрачного, тяжёлого понимания. — Кхорн не сможет пожрать твою боль, потому что она острее его зубов. Каждый раз, когда почувствуешь, что забываешь хорошее — вспоминай подвал. Вспоминай скальпель. Вспоминай, за чем мы сюда пришли.

Я судорожно кивнула.

Мои руки всё ещё кровоточили. Кожа шелушилась. Тело медленно отказывало. Но мой разум был ясным и острым, как бритва. Эдриан привязал меня к реальности колючей проволокой, и эта проволока не давала мне упасть в бездну забвения.

Он отстранился от меня, поправил воротник своего пальто и отвернулся, вглядываясь во мрак пустоши.

— Идём. Ночь не будет длиться вечно.

Я отлепилась от мёртвого дерева. Мой шаг был твёрдым. Чёрная кровь на руках больше не казалась мне признаком слабости. Она была топливом. Горючим для того ледяного, всепоглощающего пламени, которое Эдриан только что заново разжёг в моей груди.

Мы пошли дальше сквозь падающий пепел. В полном молчании. Два искалеченных человека, связанных общей целью.

И с каждым шагом, приближающим нас к столице, я мысленно повторяла каждую деталь своих пыток. Я смаковала эту боль. Я пила её, как воду в пустыне. Потому что пока мне было больно, Айзек не мог победить. И Кхорн не мог победить.

Я была Камиллой Бенсон. И я вернулась домой, чтобы убивать.