Глава 8
아무리 사람들이 과거를 잊으려 해도, 과거는 결코 그들을 놓아주지 않는다.
Как бы люди ни старались забыть прошлое, прошлое их никогда не забудет.
***
Иногда после встреч с людьми остаётся шум. Он может быть тёплым — как шорох бумаги под пальцами, или раздражающим — как гул кондиционера в комнате без окон. Но после разговора с той художницей... осталась тишина. Нервная, слишком чёткая тишина.
Юна, да?
Так она представилась. Ни фамилии, ни визитки, ничего конкретного. Я не настаивал — не из вежливости, просто было лень.
Я вообще не любил разговоры. Особенно те, где собеседник старался понравиться. Но Юна не старалась понравиться. Она смотрела внимательно, говорила коротко, и рисовала точно. Словно ей всё равно, кто я такой. Словно она работает не с заказчиком, а с самим проектом.
Это было... странно.
А странности я запоминал.
Я ехал в офис на автомате, привычный утренний маршрут — в наушниках глухо бил бас, но я думал не о встречах на сегодня и не о сметах. Вспоминал, как она проводила пальцем по эскизу и сказала, что свет должен падать с левой стороны. И ч, идиот, послушал. Хотя обычно не позволял вмешиваться в техническую сторону.
Она не улыбалась. Это было... даже приятно. Без попытки казаться милой, без фальшивой открытости. Просто — человек, который знает, что делает.
Я уважал таких людей.
Но всё равно — что-то в ней не давало покоя.
Что-то под поверхностью. Что-то, что я не мог сразу считать.
И именно поэтому, когда хозяйка галереи написала, что она может встретиться ещё раз — я бал рад.
Каннам. Ёнсан-ро, 112. Место, где каждый сантиметр продуман и продан ещё до того, как в нём появится жизнь. Я вышел из автомобиля, кивнул охраннику у въезда и направился в сторону шоу-рума. Открытое пространство, стеклянные стены, серый бетон, запах новой мебели и тишина. Всё соответствовало ожиданиям. Почти.
Она уже была там. Стояла у одной из стен, слегка склонив голову, будто прислушивалась к чему-то в себе. На ней была простая красная рубашка, аккуратно заправленная в джинсы. Распущенные волосы свободно лежали на плечах, а в руках она держала планшет. Кто-то мог бы подумать, что в её внешности есть небрежность. Но он видел в этом другое — продуманность. Сдержанную, но точную. Будто в ней всё было намеренно, даже то, что казалось случайным.
— Доброе утро, — сказал я, не торопясь подходить ближе.
— Доброе, — ответила она, обернувшись. Всё так же — спокойно, чуть отстранённо.
Она не напоминала ту, с кем я встречался в галерее. Но и не была другой. Скорее — та же, только теперь на её фоне был бетон, а не холсты. Он кивнул в сторону помещения:
— Как вам пространство?
— Пространство хорошее. Слишком правильное. Хочется чего-то, что будет его портить.
— Искусство как нарушение порядка?
— Иногда. Иногда — как его единственный способ выжить.
Я не ответил. Повернулся, медленно прошёлся вдоль стены. Молча, но отметил: она работает быстро. На планшете в её руках мелькали фотографии — какие-то из них я уже видел, другие были новыми. Я снова бросил взгляд на неё.
Юна, так?
Я всё ещё не знал, кто она. И не знал, почему это начинало меня раздражать.
— Я отобрала несколько вариантов, — она подошла ближе, протягивая мне планшет. — Хозяйка сказала, вы хотите видеть их лично.
Я молча взял планшет, перелистывая. Глаза остановились на одной из работ — в ней было что-то болезненно-искреннее, он не сразу понял, почему.
— Это ваша работа? — спросил я, не поднимая головы.
— Да. Но если хотите, могу предложить что-то нейтральнее.
— Не стоит. Здесь... есть воздух, — я вернул планшет. — Честно, лучше, чем я ожидал.
Она улыбнулась чуть заметно, без попытки казаться вежливой. Просто — услышала и приняла.
— У вас хороший вкус. Вы, кажется, хорошо разбираетесь в живописи.
Я посмотрел на неё и на секунду замолчал. Её глаза были спокойными, но внутри что-то шевельнулось — как будто кто-то аккуратно снял пластырь, не спросив.
— Рисовал раньше, — короткий ответ. Без подробностей. Но внутри, как по сигналу, отозвалось.
2014 год.
Я зашёл домой, едва сбросив куртку, услышал знакомое:
— Снова весь день с кисточками?
Голос отца. Спокойный, как обычно. Но в нём было что-то, от чего по спине будто проводили тупым ножом. Я молча поставил обувь на полку, прошёл в кухню. Отец сидел за столом с ноутбуком, стакан воды наполовину пуст. В квартире было тихо.
— У тебя ведь была возможность перевестись. Что ты там говорил? Через год? — Отец поднял глаза. — Уже четвёртый курс, а ты всё в этих мазках.
Я положил папку с эскизами на стол.
— Я говорил, что если смогу показать, что это моё — ты пообещал не вмешиваться. Ты сам сказал это.
Отец долго смотрел на меня. Без раздражения. Без гнева. Но именно это было невыносимо.
— Ты всё ещё хочешь играть в художника? В тридцать проснёшься — и что тогда? Ни карьеры, ни бизнеса, ни наследия.
— Мне не нужно наследие. Я сам строю своё.
Это прозвучало спокойнее, чем я чувствовал на самом деле. Потому что внутри всё будто сжималось. Он видел, как напрягся отец. Тот откинулся на спинку стула, сцепив пальцы.
— У нас семья строителей. Архитекторов. Людей, которые создают реальное. А не развешивают картинки по галереям.
— Эти «картинки» — моя работа, — твёрдо сказал я. — Я принимаю заказы, я сдаю проекты, я учусь. Ты хотел, чтобы я доказал серьёзность. Я доказываю. Каждый день.
Пауза. Отец отстранился, встал, прошёлся до окна.
— А мать твоя... она ночами плачет. Думает, ты сбился с пути.
Эти слова задели. Больно. Но я знал, что мать плачет не от того, что он не стал бизнесменом. Она плакала, потому что каждый разговор между нами заканчивался тишиной. Из-за отца. Из-за давления.
— Не сбился, — повторил я. — Я просто выбрал не твой путь.
Отец обернулся. Смотрел на меня долго. И не сказал ни «ладно», ни «делай как хочешь». Просто молча вернулся к ноутбуку.
Это молчание — хуже любых слов.
***
Девушка всё еще смотрела на меня, будто собираясь задать вопрос, но промолчала. На её лице — обычное внимание, никакого любопытства. И почему-то это вызвало лёгкое, почти незаметное облегчение.
Я давно не вспоминал о том разговоре с отцом. О последнем, самом тяжёлом. Уже тогда, на четвёртом курсе, казалось, что я доказал всё, что мог. Каждый день учёбы, каждый проект, каждая бессонная ночь за этюдником — как попытка дотянуться до обещания:
«Если докажешь, что тебе это действительно нужно — я не буду мешать».
Но отцовская стена недоверия не сдвинулась ни на дюйм. И тогда, лежа ночью в темноте, я впервые решил: больше я не буду ничего доказывать. Ни словом, ни делом. Просто буду делать своё. Иначе сгореть проще, чем объяснить.
Сейчас я смотрел на неё — незнакомую, сдержанную, с глазами, полными тишины — и не мог понять, что именно вызвало эту ассоциацию. Может быть, то, как она тоже не задаёт лишних вопросов. Как не вырывает у меня признаний, не цепляется за каждое слово.
— Эта картина будет хороша для зоны кухни, — сказала Соль, деловито листая макет. — Здесь мягкий свет, и она оживёт.
— Согласен, — отозвался я после паузы, отступив на шаг, чтобы взглянуть на композицию. Пауза повисла, но в ней не было неловкости. Только воздух между нами и незаконченные мысли, о которых мы оба решили промолчать.
— Мы почти всё обсудили, — наконец сказал я, бросив взгляд на планшет. — Осталось только выбрать раму для центральной работы.
Соль кивнула, и я снова отметил, как сдержанно она ведёт себя. Ни лишней улыбки, ни попытки угодить. Просто делает свою работу — уверенно, спокойно. Удивительно редко это качество встречалось в людях, особенно в тех, кто работает с заказчиками.
— У вас есть время? — неожиданно для себя спросил я, сам не зная, зачем. — Я знаю хорошее место, здесь недалеко. Обсудим всё за обедом. Если не против, конечно.
Она взглянула на меня с лёгким удивлением, но, похоже, не заподозрила в этом ничего лишнего. И не искала подтекста. Лишь коротко ответила:
— Хорошо. Я не против.
Я кивнул — так же сдержанно, как всегда. Вышел первым, привычно придерживая дверь. И только когда мы оба оказались на солнце, я вдруг поймал себя на мысли: Интересно. Обычно мне не хочется продолжать разговоры. А сейчас — не совсем так.