Глава 6
과거에 얽매여 살지 마. 오지도 않는 미래에 목매지 말고.
Не живи, привязываясь к прошлому. И не надо зависеть от будущего, которое даже не наступило.
***
Мне всегда казалось, что если прошлое и вернётся, то будет не громом среди ясного неба, а лёгким ветром — знакомым, но чужим. Таким, от которого поднимаются в дрожь ресницы, но ты не можешь понять, от чего тебе страшнее: его запаха или того, что он снова здесь.
Он пришёл.
Снова.
Я увидела его ещё у входа, сквозь витражную дверь галереи. Свет из холла падал на него так, будто кто-то наверху решил: вот, теперь смотри на него по-другому. Только я не могла. Потому что никуда не ушло то, как он ушёл в прошлый раз.
Я резко отвернулась и притворилась, будто увлечена вешалкой для бейджей. Это была мини-выставка для приглашённых — кураторов, критиков, пары художников и наших постоянных клиентов. По идее, я не должна была быть здесь в качестве персонала, но Хёджу, коллега, в панике просила меня помочь, а я как всегда, не смогла сказать «нет».
— Простите, вы не подскажете, где можно найти каталог выставки? — голос за спиной был чуть ниже, чем я помнила, и тише. Может быть, он устал. Или... просто стал другим.
Я обернулась.
Он стоял в трёх шагах.
Смотрел на меня, будто пытался вспомнить, где уже видел. Я знала это выражение. Он всегда смотрел так на новые картины.
Он не узнал меня.
— Конечно, — выдавила я. — Сейчас принесу.
Я пошла за каталогом, стараясь идти медленно, будто торопиться было нельзя. Будто я не слышала, как колотится сердце, будто это просто обычный день и он — обычный посетитель.
Каталоги лежали у стойки. Я взяла один и сделала вдох. Глубокий. Медленный. Неуверенный. И всё равно руки предательски дрожали. Я прижала их к груди вместе с каталогом и вернулась. Он стоял у одной из моих работ.
Я знала, какую он выберет.
Ту самую. Где девушка на фоне выцветшего неба держит в ладонях весну. Не цветы. Не свет.
Весну.
Он обернулся ко мне, когда я подошла.
— Спасибо, — взял каталог. — Удивительная серия. Вы знаете художника?
Я кивнула, глядя на свои ботинки.
— Знаю.
— Он... она не представляет свои работы? Ни имени, ни истории. Только «Namu».
— Она не любит говорить о себе, — я подняла глаза, улыбнулась. — Думает, картины должны говорить вместо неё.
— Они говорят. — Он чуть наклонился ближе, рассматривая полотно. — Только мне кажется, я уже где-то видел эту весну.
Я хотела сказать: это было в Сеуле, десять лет назад. Она была на моей ладони, когда я влюбилась в тебя.
Но сказала только:
— Возможно, вы просто по ней скучали.
Он посмотрел на меня снова. Долго. Проникающе.
Я не знала — он узнал или нет. Но если и узнал, то не подал виду. Или... он влюблялся заново. В женщину, которой я стала.
Зима, 2014 год. Общежитие.
Всю неделю шёл дождь. Мелкий, липкий, такой, от которого никуда не спрячешься — ни в капюшоне, ни в своё настроение. Я говорила себе, что мне всё равно, что мне не нужно никакого праздника, что у меня есть краски, чай и «Жизнь Ван Гога» под подушкой. Но на самом деле... хотелось чего-то. Маленького. Тёплого. Чудесного.
Я сидела на полу в комнате, где красками пахло сильнее, чем воздухом. Мне подарили пару тетрадей, фломастеры, и Сохи оставила на столе мандарин с приклеенной запиской: «будь счастливой, даже если не очень хочется». Я поставила музыку в наушниках и дорисовывала зарисовку из окна — мокрые ступени, размытые силуэты людей.
И тут...
Постучали.
Я выдернула наушники, не сразу поверила, что это ко мне.
Открыла дверь.
Он стоял с мокрыми волосами, в сером свитере и с каким-то неловким выражением лица.
В руках — что-то круглое, перевязанное верёвкой. Крафтовая бумага потемнела от дождя.
— С днём рождения, чертёнок, — сказал Джунхо. Я моргнула. Наверное, как сова.
— Откуда ты знаешь?..
— Сохи. Она велела не приходить, но я подумал, что всё равно зайду. Надо же поздравить ту, кто вечно спорит со мной в мастерской.
Я впустила его, не зная, куда деть руки. В комнате было тесно — и вдруг стало слишком тепло.
Он поставил свёрток на стол.
— Это что?
— Не знаю. Просто банка, наверное. — Он почесал затылок, слегка смущённо.
— Банка?
Я села на кровать и осторожно развязала верёвку. Под пальцами — шуршание бумаги, как будто кто-то шептал: не испугай, не спугни момент.
Внутри была прозрачная стеклянная банка, полная засушенных полевых цветов. Очень простых — ромашки, васильки, немного лаванды. Сухие, почти хрупкие. Но сложенные так аккуратно, как будто он боялся задеть лепестки.
— Ты сам...
— У бабушки в саду собирал летом. Потом высушил. Хотел выбросить, а потом вспомнил, что у тебя вечно на одежде что-то цветёт — даже когда на улице декабрь.
Я смотрела на него. На банку. И у меня внезапно защипало глаза.
— Когда соскучишься по весне — открой её, — сказал он негромко.
И в этот момент... я почувствовала, что больше ничего не хочу. Ни торта. Ни компании. Ни подарков.
Только сохранить это. Его голос. Эту банку. Эту весну.
Чтобы было что открывать, когда станет слишком серо.
2024 год, Сеул.
Я сняла туфли и положила телефон экраном вниз. Ни звонков. Ни сообщений. Тишина.
Как будто мир ничего не хочет от меня. И, может, это хорошо.
С кухни пахло чаем — липа, с которым я всегда ассоциировала маму. Она заварила его бессознательно, сама не поняв, как выбрала именно эту банку. На стене тикали часы.
Я включила настольную лампу и, не раздеваясь, села у мольберта. Но кисть не слушалась. Ни одна линия не ложилась на холст так, как хотелось.
Он меня не узнал.
Десять лет назад он знал все мои рубашки, каждую родинка на лице, дразнил за смятые тетради и подписывал бумажные стаканчики с кофе: «для самого шумного чертёнка».
А сегодня... просто посмотрел и прошёл мимо.
Я закрыла глаза. В горле встало что-то круглое и тяжёлое. Может, комок из слов, которые так и не сказала. Может, воспоминание.
Я подошла к полке и достала её — ту самую банку.
С годами стекло немного помутнело, но внутри всё сохранилось: ромашки, васильки, немного лаванды. Его весна.
Моя весна.
Пальцы дрожали, когда я отвинчивала крышку.
Тишина вдруг стала другой — плотной, почти осязаемой. Я вдохнула.
Запах был едва уловим — травы, сено, немного мёда. Но с этим запахом вернулись и он, и я. Мы. Та самая комната в общежитии, его смущённый взгляд, мои руки, расстилающие газетку, чтобы поставить банку.
И фраза, которую я тогда не осмелилась повторить вслух.
«Когда соскучишься по весне — открой её».
Я прижала банку к груди. И позволила себе одну слезу. Только одну.
А потом закрутила крышку.
Весна — она ещё будет. Когда-нибудь.
А пока — пусть спит.
Я поставила банку обратно на полку. Рядом стояла кружка — старая, потрескавшаяся, с рисунком сирени. Подарок мамы на поступление. Я тогда смеялась: «Мам, я не ребёнок, зачем мне кружка с цветочками?»
Она только ответила: «Чтобы у тебя было что-то домашнее в общежитии.»
Я не думала, что буду так скучать по этой кружке.
Мама...
Она была другой весной в моей жизни — не взбалмошной, как Джунхо, а тихой, глубокой.
Той, что прорастает сквозь снег.
Я вспомнила, как она сидела в углу на кухне, решая уравнения вместе со мной. А потом, когда мы думали, что я не поступлю, она гладила меня по голове и говорила:
— Ничего страшного. Если не в этом году, то в следующем. Я сдам квартиру и возьму подработку, у тебя будет репетитор. Не волнуйся, доченька. Ты у меня умная.
Она делала так много, чтобы я поверила в себя. А я тогда только злилась, что она не может дать мне больше.
И только теперь понимаю, что она отдала всё.
Я достала телефон и посмотрела на мамин номер.
Движение бессмысленное — мы живём вместе, но иногда скучаю по ней, даже когда она рядом. Скучаю по той маме, которая смеялась, по которой я скучала, живя в том доме. По той, которую тогда не защитила.
Я встала, медленно прошла в гостиную. Телевизор тихо гудел в полутьме. Мама спала на диване, обняв подушку, как ребёнок. У ног валялся плед.
Я наклонилась, подняла его и укрыла её. Поцеловала в висок.
Когда уже собиралась уйти, она вдруг прошептала, не открывая глаз:
— Прости меня.
Я замерла.
— Прости, что отпустила тебя туда. Что не забрала, когда всё только начиналось. Я всё знала, доченька. Но думала... может, будет лучше. Может, ты будешь счастлива.
Я опустилась на пол рядом с диваном, уткнулась лбом ей в колени.
— Мам, это не ты виновата. Я сама не понимала, как всё плохо. Я думала — это и есть взрослая жизнь. Что надо терпеть.
— Терпеть — не значит быть счастливой, — прошептала она, и я почувствовала, как по моей макушке прошлись пальцы.
— Мне казалось, если я уйду, тебя будут винить. Они и так винили. А я даже не встала между тобой и ней...
Мы замолчали. Только телевизор продолжал бормотать свои новости в темноте. Мама погладила меня по волосам.
— Всё уже закончилось, Соль. Всё позади.
Я сжала её пальцы.
Нет. Оно не закончилось. Оно просто отступило на шаг. И теперь требует, чтобы я рассказала всё.
Я встала с пола, ещё раз взглянула на маму — она снова уснула, сжав край пледа в пальцах. В этой позе было что-то детское, трогательное, будто она тоже всю жизнь ждала, что кто-то укроет её в трудный момент.
Я прошла на кухню, налила себе стакан воды. На стене тикали часы, но я не чувствовала времени. Только ту странную тишину, которая приходит перед штормом — или перед правдой.
В тот вечер я впервые позволила себе достать дневник.
Открыла чистую страницу и начала писать.
Пальцы дрожали. Но я больше не боялась.
Пора было рассказать. Не для них. Для себя.
Для той девочки, которая пряталась в ванной, чтобы не расплакаться. Для той женщины, что сегодня снова учится дышать.
Весна когда-нибудь всё равно приходит. Даже если сначала кажется, что зима будет вечной.