Глава 5
울지 못하는 건, 내 오래된 습관이었다. 열 살에 나는 눈물을 삼키는 법을 알았다. 흘리지 못하고 삼킨 눈물은 전부 어디로 갔을까?
Неспособность плакать моя давняя привычка. В 10 лет я узнала способ сдерживать слёзы. Куда же подевались слёзы, которые не вышли наружу?
***
Я проснулась раньше всех. В доме было тихо, слишком тихо для утра. Даже Чиён не включила музыку, как обычно, пока завязывает волосы и делает зарядку в коридоре. Мама, видимо, еще спала — её комната всегда оставалась закрытой до последнего. Я пошла на кухню, налила себе воды и подошла к окну.
За окном просыпался город. Люди спешили на работу, торговцы выставляли фрукты, кто-то нес в руках цветы, а кто-то — обыденность.
Я тоже собиралась к обыденности.
На самом деле работа в галерее началась неожиданно. Я пришла туда просто посмотреть на выставку. Я не ожидала, что куратор галереи — пожилая женщина по имени Мису — сразу заметит мой заинтересованный взгляд, и через пару встреч предложит место помощницы. Скромная зарплата, много работы, но я не отказалась. Мне нравилось быть рядом с тем, что чувствовали другие через искусство.
Галерея располагалась в переоборудованном складе. Высокие потолки, бетонные стены и свет, который лился сверху, делали это место почти храмом. Храмом эмоций. Там было спокойно. И можно было молчать — никто не спрашивал, почему я не говорю много, почему избегаю камер, почему всегда немного уставшая.
— Доброе утро, — я улыбнулась, входя в галерею. — Уже на ногах?
— У тебя глаза художника. Всегда видишь больше, чем нужно. — кивнула Мису.
Я не знала, как отвечать на такие слова. Иногда я казалась себе просто уставшей женщиной, разведённой, с историей, которую нельзя выкрикнуть. Но иногда — особенно когда я брала карандаш — мне казалось, что внутри живут сотни голосов. И если я не выведу их на бумагу — они сожгут меня изнутри.
Я прошла в заднюю комнату, где хранились новые работы. Смотря на картины других авторов, которые развесила вчера, я ловила себя на мысли: как странно, что люди делятся тем, чего не могут сказать словами.
Большинство работ были чужими — слишком выверенные, словно вылизанные. Красота без шрама. Но одна — моя. Скромно подписанная тем самым псевдонимом, без имени, без истории. Просто отражение чего-то внутри. И никто, никто не знал, что именно я — автор.
Я не нуждалась в признании.
Я нуждалась в тишине.
«Некоторые люди не ищут славы. Они просто хотят, чтобы их голос был услышан, хоть раз. Без шума. Без аплодисментов.»
— Ты действительно пришла сегодня рано, — голос куратора заставил вздрогнуть. Женщина лет пятидесяти, в очках с круглой оправой, улыбнулась. — Всё в порядке?
— Да, — кивнула я. — Просто захотелось подышать этим воздухом. Галерея пахнет... началом. Всегда.
— Мне нравятся твои мысли, — сказала она, проходя мимо. — Если бы ты писала цитаты к нашим выставкам, посетителей бы стало вдвое больше.
Я усмехнулась, не отвечая. Я действительно писала подписи — к своим работам. В аккаунте, где не было моего лица, не было имени. Только картины и несколько строчек под ними. Однажды я написала:
«Иногда одиночество не в том, что ты один. А в том, что с тобой — нет кого-то настоящего».
Этот пост набрал больше всего лайков.
Я прошлась по залу, поправляя рамки. Работать в галерее очень нравилось. Я не называла это искусством — я называла это пространством между вдохом и выдохом, где не нужно притворяться. Где люди смотрят — и чувствуют. Иногда молча.
Сегодняшний день был тёплым, и на пол падали золотые блики от солнца. Я встала у одной из новых работ — мрачный, графичный пейзаж без людей. Одиночество — тоже персонаж.
— Странно, — пробормотала я. — Мы все такие разные. А чувствуем одинаково.
Я села за столик у входа, взяла блокнот, сделала пару набросков — ничего особенного, просто силуэты. Я не всегда знала, что рисую, пока не заканчивала. Только потом приходило понимание: а, вот оно, одиночество в поезде, или любовь, которая опоздала на десять минут.
Пальцы автоматически вывели на полях:
«Любовь — это не тогда, когда тебя выбирают. Это когда тебя ищут. Даже если потеряли.»
На часах было около двух часов, когда галерея начала наполняться. Пара студентов, пожилая женщина, мама с ребёнком.
***
2014 год, Сеул.
Национальный Сеульский университет.
— Чертёнок... Ты в зеркало сегодня смотрелась? — тихо пробормотал Джунхо, догоняя меня у выхода из нашей аудитории. Я хмуро обернулась. Голос был мягкий, почти заботливый, но я устала, злилась на себя и чувствовала, как горло саднит всё сильнее.
— А ты чего такой весёлый? — буркнула я, натягивая капюшон. Он не ответил. Просто протянул мне свой термос. В нём был горячий чай. Сладкий, пахнущий лимоном.
— На, Чертёнок. Умрёшь от температуры — кто меня потом дразнить будет?
Я взяла стакан, не глядя на него. Горячий пластик обжёг пальцы — и почему-то именно в этот момент мне захотелось плакать. Не от боли, не от температуры — от этого его спокойствия и молчаливой доброты.
— Спасибо, — выдохнула я. Он кивнул и вдруг сказал:
— Пошли. Я покажу тебе одно место.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас, — он пожал плечами. — Пока город красивый.
Мы поднялись на крышу корпуса, где почти никто не бывал. Сеул рассыпался под ногами огнями, лёгкий ветер трепал волосы. Я села на бортик, держа чай обеими руками.
— Ты ведь рисуешь не людей, а одиночество, да? — спросил он, глядя вперёд. Я обернулась, удивлённо.
— Почему ты так решил? — он усмехнулся.
— Потому что когда смотришь на твои рисунки — чувствуешь не форму. Чувствуешь тишину.
Мы молчали минут десять, может больше. Потом он тихо добавил:
— Мне с тобой тоже тихо. Но не одиноко.
Я тогда почти повернулась к нему. Хотела что-то сказать, но не смогла. Только прошептала:
— А мне с тобой не страшно.
Он не ответил. Просто смотрел вперёд, на город, на ночь, на огни. А я запомнила — не слова, а его рядом. Его молчание. Его чай. И то, как в этот вечер он держал дверь, пока я спускалась вниз.
***
2024 год, Сеул.
Я сидела молча, наблюдая. Мне нравилось угадывать — какая картина остановит человека. Что зацепит. Где задержится взгляд.
Мальчик лет десяти остановился у одной из её работ — акварель, тусклая, почти неуловимая. Девочка под дождём, босиком, в старом свитере. Только глаза и капли. Больше — ничего.
Он долго смотрел. Даже не пошевелился. Я прикусила губу и крепко сжала ладони.
«Если хоть кто-то замер от того, что ты создал — значит, не зря».
И вдруг, словно дыхание сбилось, я заметила его.
Он появился как будто из воздуха — высокий, в тёмном пиджаке, с холодным взглядом. Двигался медленно. Уверенно. Не оглядываясь по сторонам.
Моё сердце на миг остановилось.
Он не смотрел по сторонам. Но шёл, как будто точно знал, к чему идёт.
Нет...
Я сжалась, словно от внезапного ветра. Это невозможно. Не может быть. Это же просто совпадение... правда?
Он остановился перед моей первой картиной. Долго смотрел. Потом — шаг в сторону. Вторая. Опять — тишина. Задержка дыхания. Взгляд, как будто читающий между мазками. Пауза.
Моё сердце билось в груди всё громче. Как будто хотело вырваться. Я почти не дышала. Наблюдала за ним, спрятавшись за стойкой, за углом. И с каждой его остановкой перед моей работой — внутри что-то дрожало.
— Зачем ты пришёл? — хотелось спросить. — Ты же не знаешь, что это мои работы... не можешь знать.
Он остановился перед той самой картиной. Самой личной. Где почти нечего было видеть, кроме боли. Он стоял молча. Долго.
Я прижала пальцы к губам. Казалось, если пошевелюсь — мир перевернётся. Я ощущала это всей кожей. Как тогда — когда всё рушилось. Только теперь я не знала, хочу ли быть замеченной.
Подойти?
Сказать?
Мой шаг уже дрогнул. Но ноги будто вросли в пол. Страх. Трепет. Надежда. Грусть.
А если он обернётся?
А если узнает?
А если... не узнает?
И я осталась стоять в тени. Тихо. Невидимо. Как когда-то в его жизни — присутствующей, но незначительной. Он посмотрел на картину в последний раз. Сделал шаг назад. И вышел.
Не оглянувшись.
Я сжала руки в кулаки. Молча. Не заплакала. Но внутри всё было на грани.