Глава 3
사람으로 산다는 건 인생이 처음이자 마지막인 것들로 가득해진단 뜻이다. 첫 눈, 첫 걸음마, 첫 소풍, 첫 신경치료 그리고..영원히 나의 첫 사랑.
Жизнь, которую проживаешь будучи человеком, наполнена первыми и последними событиями. Первый снег, первые шаги и прогулка, первое лечение нервов и... моя первая и вечная любовь.
***
Осень, 2014 год.
Художественный университет, Сеул.
Я всегда думала, что начало новой жизни должно ощущаться как что-то великое. Как открытие. Как солнце, которое внезапно прорывается сквозь плотные облака, разрезая небо пополам. Но в мой первый учебный день в университете не было солнца. Был только дождь — мелкий, надоедливый, залипающий на очках и пачкающий манжет пальто.
Аудитория 203 была странным местом. Никто из студентов туда особенно не стремился: она находилась в дальнем крыле старого корпуса, окна там плохо закрывались, а лампы иногда мигали, будто дышали. Но для меня это было убежище. Пространство, где слышно только царапанье карандаша и шорох падающих листов бумаги.
Я сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и пыталась поймать настроение осени на листе. Уголь пачкал пальцы, настроение не ловилось.
— Ты заняла моё место, — раздался спокойный голос от входа. Мужской, уверенный, но без высокомерия. Я вскинула голову — высокий парень, в светлой рубашке, небрежно закатанными рукавами и с папкой под мышкой, смотрел на меня с ленивой улыбкой. Он не выглядел удивлённым. Скорее... слегка развеселённым.
— Извини, с каких пор аудитория стала твоей? — буркнула я, откладывая уголь. В голосе скользнуло раздражение. Внутри я была на взводе — день не задался. Он рассмеялся. Спокойно, без издёвки.
— Я здесь каждый вторник и пятницу. Это как договор с пространством. А ты, видимо, новенькая, — сказал он, отчего я закатила глаза.
— Нет таблички с твоим именем. Не вижу причин уходить.
Он будто что-то про себя отметил, сел за соседний мольберт и молча начал рисовать. Минут десять мы просто молча работали. В аудитории было тихо, даже лампы перестали мигать.
— Чертёнок, — вдруг сказал он.
— Что? — повернулась я резко.
— Ты немного огрызаешься, — пожал он плечами. — Но это не мешает. Даже... забавно. Как будто прячешься за это.
— Я не прячусь, — ответила я упрямо.
Он посмотрел на меня. Взгляд был не оценивающий, не хищный. Он просто видел.
— Ладно, чертёнок. Тогда просто рисуй.
***
Настоящее время, Сеул.
Я проснулась от звука капель. Дождь бил по стеклу, и это было даже приятно. Я привыкла к одиночеству. Оно не было врагом, скорее привычной одеждой. Иногда тесной, но знакомой.
После выставки прошло два дня, но эхо множества постов и отметок моей социальной сети всё ещё не покинуло память. Всё это звучало в голове, как отголосок чьих-то слов, сказанных слишком громко, слишком прямо. Мне не нужно было признание, не нужно было одобрение, — так я думала раньше. Но, увидев заполненный зал, глаза людей, в которых отражались мои картины, я поняла: я просто устала прятаться. Мой менеджер показывала мне всё, что происходило в галерее. От этого становилось так тепло.
Наш дом стоит на окраине Сеула. Маленький, светлый, с потрескавшейся верандой, которую мы никак не можем починить, и с видом на холмы. После развода я вернулась сюда, с чемоданом и пустотой в груди. Тогда мне казалось, что я — неудачница. Женщина, которая не смогла. Дочь, которая не справилась. Художница, которая бросила кисть на полпути.
— Ты так много думаешь по утрам, — сказала мама, войдя со стаканом воды в руке. Она не спросила, как я себя чувствую. Уже давно не спрашивает. Но я вижу по глазам — хочет. Просто между нами повисло молчание длиной в несколько месяцев. Когда оно только началось, я винила её. За то, что не забрала меня раньше. За то, что смотрела, как меня ломают. А потом, спустя месяцы, я начала винить себя. За то, что позволила. За то, что ничего не сказала, когда свекровь унижала мою маму прямо в её доме.
— Я думаю, чтобы не чувствовать, — ответила я.
Она села рядом. Мы не обнимаемся, не говорим: «я скучала», но я почувствовала, как её ладонь тихо касается моего локтя. И этого достаточно.
— Выставка была замечательной, Соль. Я горжусь тобой, — тихо сказала она.
Я сжала губы. Мне хочется разрыдаться. Это было бы освобождением. Но я просто кивнула.
— Спасибо.
В этот момент к нам присоединилась моя младшая сестра Чиён. Заспанная, в пижаме с кроликами и милым хвостиком на голове. Она сразу подошла ко мне, обняла сзади, как привыкла с детства.
— Я видела в новостях! Там писали о тебе. Никто не знает, кто ты, но я-то знаю! — рассмеялась она, затем поцеловала маму в щёчку.
— Ты единственная, кому разрешено это знать, — улыбнулась я.
Она — мой свет. Та, кто осталась невредимой в нашей семье, хотя переживала вместе со мной каждую бурю. После развода она однажды сказала: «Если ты захочешь, я пойду к ним домой и брошу в них твои картины. Пусть подавятся».
Она растёт, взрослеет, и я хочу быть для неё примером. Но чаще думаю, что именно она пример для меня. Смелая, острая, настоящая.
Немного задумавшись о своем, я не сразу заметила, что мама поставила перед нами тарелку, не спросив, голодна ли мы. Я не спросила, выспалась ли она. Между нами — скатерть, тарелки и километры тишины. Я смотрю на подгоревшие края яичницы и думаю, сказать ли что-нибудь..
— Опять подгорело, — Чиён скривилась, подцепляя вилкой край омлета.
Мама ничего не ответила. Просто села напротив и стала пить воду. Не чай, не кофе — воду. Холодную, как эта утренняя атмосфера. А внутри всё кипит.
Я злюсь. На себя. Не за омлет. За то, что стояла там, когда свекровь позволяла себе слова, от которых у мамы дрожали руки. А я молчала. Молчала, потому что думала: это временно. Потому что боялась потерять что-то, что в итоге и так потеряла. Теперь я смотрю на мамины пальцы — тонкие, уставшие — и понимаю: я не защитила её. Она молчит теперь не потому, что не хочет говорить, а потому что думает, что подвела меня.
— Вы когда-нибудь поговорите? — нарушила тишину Чиён. — Вы же как две глыбы льда. Но почему-то я одна в холодильнике.
Я дергаю уголком губ. Чиён умеет говорить метко. Она — наш семейный барометр. Пока мы с мамой прячемся за тишиной, она пытается согреть комнату словами.
***
Сегодня воскресенье, а потому я решила остаться дома. Сегодня я просто хочу рисовать. После завтрака дом будто выдохнул. Чиён ушла в комнату, тихонько напевая себе под нос, мама легла на кровать — она делает так, когда хочет побыть в тишине. Я ушла в свою комнату и не закрыла дверь. Не хотелось быть совсем отрезанной от них. Мне нужно одиночество, но не изоляция. Я не хочу больше теряться в тишине, как раньше — в те дни, когда мне казалось, что меня никто не услышит, даже если я закричу.
На столе всё так, как я оставила вчера. Скетчбук, карандаши, чашка с засохшим следом чая. Я пододвинула к себе стул, села. В окна уже бьёт солнце, отражаясь на белых страницах. В такие моменты легче дышится. Я взяла карандаш — нет идеи, нет конкретного образа. Но есть что-то внутри, что просится наружу.
Начала с линии. Потом ещё. Без плана, без смысла. Просто рисовала. Это не рисунок, а скорее разговор с самой собой. Каждый штрих — как слово. Каждый переход — как вздох.
Иногда мне кажется, я рисую то, что не могу сказать. Я ведь не умею кричать. Не умею обвинять. Не умею защищаться. Когда всё рушилось, я молчала. И теперь это молчание стало частью меня.
На выставке, под псевдонимом Namu, я показала свои работы впервые. Никто не знал, что это я. Не было фотографий, не было интервью. Только картины. И подписи к ним. Маленькие, тихие фразы. Люди смотрели, обсуждали, писали комментарии в сети.
Я не отвечала. Не потому что не хотела. Просто не знала как. И, наверное, не была готова к тому, что кто-то поймёт. Я ведь даже сама до конца себя не понимаю.
За стеной скрипнула кровать. Кто-то повернулся. Скорее всего, мама. Мы с ней почти не говорим откровенно. После развода между нами словно натянута плёнка. Не злоба. Не обида. А усталость. Мы обе виним себя, каждая по-своему. Она — за то, что не защитила. Я — за то, что позволяла. Когда свекровь кричала, когда унижала — я молчала. Даже когда речь шла о маме. Стыд, который не отпускает.
Неизвестно, сколько еще я буду возвращаться к этой мысли...
Я положила карандаш, выпрямила спину. В глазах — усталость. Не физическая, а глубокая. Я подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. На улице тихо, как будто весь город замер. Весна ещё не пришла, но зима будто уже устала. И в этом есть что-то знакомое.
Мой телефон завибрировал. Сообщение от менеджера:
«Соль, выставка — успех. У нас просят твои работы. Готова выйти из тени?»
Я улыбнулась уголками губ. Выйти из тени. Даже звучит страшно. Ведь пока никто не знает, кто я. Ни один знакомый не догадался. Никто из прошлого. Даже он...
Я резко оборвала эту мысль. Мне непонятно, почему я начала снова думать о нём. Ведь пообещала себе, запретила возвращаться туда.
Вместо ответа я снова села за стол. Открыла чистую страницу. На ней появляются первые мягкие линии. На этот раз — не абстракция. Это будет окно. Солнечные пятна. Книга, оставленная на подоконнике.
Я хочу нарисовать покой.