Слежка и перестрелка
Александр Рейн
Я никогда не верил в предопределённость, но когда в темноте сырого подвала я увидел её — живую, мокрую от ледяной воды, с расширенными зрачками и губами, дрожащими от страха и ярости, — во мне что-то сместилось. Как будто все оси мира повернулись и сошлись в одной точке: в ней. Всё, что я годами пытался задавить — желание, нежность, злость на самого себя за слабость, — поднялось разом, как волна, и на миг я перестал слышать шаги охраны, шёпот мышей в стенах и капли, капающие с ржавых труб. Был только её взгляд, в котором отражалась грубая лампа под потолком и моя собственная тень — мрачнее, чем я себе признавался.
Я хотел убить в себе это чувство. Долго и методично. Глушил его делами, холодом решений, справками, подписанными без дрожи. Но каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате, весь мой тщательно собранный панцирь трескался. И сейчас, среди гнили и цементной пыли, когда верёвки впивались ей в запястья, я понял: поздно. Я уже на её стороне, как бы ни крошился вокруг бетон.
— Нам надо выбраться отсюда, — сказал я и услышал, как собственный голос звучит ниже обычного, глухим металлом. — Сейчас.
Она кивнула. Селена — или, как я всё чаще ловил себя на этом, Катрин, её полное имя в моих мыслях звучало как старинная мелодия — стиснула зубы, собирая себя из осколков. Я разглядел свежие следы от верёвок, красные полосы на коже, и ощутил прилив холодной ярости: не к обстоятельствам — к конкретным людям. К Леонардо. К Картеру. К тем, кто посчитал, что может касаться её.
— Сможешь встать? — я присел рядом, стараясь не задеть её, но и быть настолько близко, чтобы она чувствовала — я здесь.
— Смогу, — ответила она, уже возвращая контроль над дыханием. Мокрые ресницы склеились, на скуле блеснула капля воды, а подбородок, наоборот, застыл упрямо. — У меня… — она виновато улыбнулась и, едва заметно кивнув в сторону волос, прошептала: — Невидимка.
Я не сразу понял, потом едва заметно качнул головой, как будто это был секрет нашего маленького подполья. Она, не глядя, уколами пальцев нашла упругий хрустящий металл в своей причёске, вытянула тонкую чёрную шпильку и переломила её одним быстрым движением. В мокрых пальцах она блеснула, как миниатюрный кинжал.
— Кто тебя этому учил? — спросил я, пока она меняла хват, вглядываясь в щель замка.
— Подростковая дурь, — пробормотала она, всовывая изогнутый кончик в сердцевину. — Разбитые колени, драные джинсы, металлические двери на старом складе у реки. Если очень хочется попасть туда, куда не пускают… — шепот её смешался с лёгким скрежетом. — Пальцы помнят.
Я прикрыл её плечо ладонью — не столько чтобы согреть, сколько чтобы дать опору, — и слушал: слабое «тик», короткая пауза, ещё одно щелчок. Тело моргнуло готовностью к рывку. Шаги наверху — нет, это в коридоре; один, два, чьи-то голоса, замершие на полуслове и растворившиеся в бетонном ворчании здания.
— Ещё секунда, — выдохнула она.
«Секунда» растянулась на целую жизнь, а потом — как вздох, как первый треск льда весной — замок мягко поддался. Она повернула ручку. Дверь отозвалась глухим стоном, как будто её суставы ржавели лет сто.
Снаружи, сразу у порога, стоял мужчина. Он не ожидал увидеть свободных; глаза — маленькие, бледно-серые — сначала расширились, потом сощурились, рука нырнула к кобуре. И в этот промежуток между намерением и действием я легко шагнул вперёд. Один точный удар — ребром ладони по нервному узлу под ухом, второй — короткий, в солнечное сплетение. Его колени согнулись, как у куклы, и он осел на бетон. Не трать силы, не шуми.
Селена ухватила меня за предплечье, пальцы сжались, как у тонущей. Я кивнул, мы прошли через распахнутую щель, и я подтянул дверь на пружине, чтобы она закрылась без лязга. В узком коридоре пахло затхлой водой и ещё чем-то химическим — наверху, должно быть, пропитанный бензином ангар или мастерская. Лампочки под потолком мигали, как насмешливые глаза.
— Держись ко мне ближе, — я наклонился к её уху. — Справа глухая стена, слева — разгрузочные ворота. Вон там, дальше, лестница. Выйдем к служебному выходу, если повезёт.
Она кивнула. Мы двигались быстро — не бег, а обрушенная на мышцы тишина. Шаг, пауза, взгляд в щель. Селена держалась удивительно собранно. Я видел, как всё её тело сжато, как тонкие жилки бьются на шее, но она ни разу не споткнулась. В её хрупкости была какая-то стальная ось, и это делало меня одновременно спокойнее и ещё злее: она не должна была быть так крепка; мир не должен был вынуждать её к этому.
За поворотом показались двое. Голос — «…шеф сказал, что ждать», второй отвечает — «…после звонка…». Мы нырнули в проём между бетонных колонн; узкая ниша, где когда-то, видимо, стояла какая-то станина или бак. Я прижал Селену к стене, чувствуя жар её тела даже через холод футболки, и лёгким, почти невесомым движением указал пальцем: тише. Она сжалась, но на меня не посмотрела — в этом тоже было доверие: слушать, не проверяя.
Двое прошли в шаге. Запах дешёвых сигарет, влажных курток, звук ключей. Один пошутил, другой бессмысленно хмыкнул. Когда их шаги отступили, я нащупал её ладонь и сжал: «идём». Мы снова скользнули вдоль стены — как тени, как две буквы на тёмной бумаге, которые видны только, если знать, где искать.
Лестница, наконец. Металлическая, с прорезными ступенями. Она звенела при каждом касании, как струна. Я поднялся первым, ступал на край, туда, где меньше отдача. Селена — за мной, легка, как кошка. На площадке — дверь. Стандартный «антипаник» со штангой. Я надавил и сразу отдёрнул — снаружи коридор, светлее, запах влажного дерева и холодного воздуха. Мы вышли.
Служебный коридор тянулся к бетонному тамбуру. Дальше — металлическая дверь, на которой меловыми буквами было написано «ВЫХОД 3». Я слышал улицу — дальний шум шин, капли с крыши. И — выстрел. Один. Потом второй. Эхо ударилось о стены, подняло стаю голубей, и где-то завыла сигнализация. Кто-то понял, что подвал пуст.
— Быстрее, — сказал я. — Они поняли.
Мы сорвались в бег. Пятки отдавали болью — недавний удар Лео всё ещё стоял тупой ломотой в челюсти, но я не обращал внимания. Дверь распахнулась нам в лицо ночным воздухом, влажным, как взбитое молоко. Поздний час, доски старого пристроя скользили под ногами, за оградой шевелился высокий сорный бурьян. И лес — ближайшая кромка деревьев, чёрных, как тушь. Туда.
Справа, вдоль стены, пробежали фигуры — двое охранников, они заметили нас с полоборота, и сразу же вспыхнули вспышки — короткие, белые. Пули стукнули по железу ограды, одна рикошетом чиркнула по бетонному столбу, оставив искру, как от сломанной звезды.
— В лес, — сказал я, хватая Селену за руку. — Беги, не оглядывайся.
Мы рванули по щебёнке. Она летела рядом, лёгкая и быстрая — я слышал, как она дышит, коротко и жадно, как будто глотает ножи. Пули свистели, ветер выдувал тени из травы. Доски старого трапа под нами дребезжали, потом кончились, и началась земля: мягкая, промокшая, рыхлая после недавних дождей. Ноги вязли. Ветки били по лицу. Лес принимал нас нехотя, словно старик, на которого облокотились без спроса.
Слева ухнула птица. Впереди, метрах в тридцати, вертикальная щель между двумя стволами — туда можно проскользнуть. Я тянул её туда, чувствуя, как ткань её рукава цепляется за моё запястье. Позади раздавались крики. «Берите справа! Не упускайте!» Они боялись потерять. Значит, не просто наказание. Значит, план.
Ветка, спрятавшаяся под листовой подушкой, предательски провернулась под её каблуком. Она резко вскрикнула, тело качнулось, и я успел поймать её прежде, чем она рухнула в мокрые листья. Лицо её на миг исказилось, как будто сырой воздух внезапно превратился в кислоту, и пальцы впились мне в предплечье.
— Лодыжка? — спросил я, чувствуя, как в груди вздымается новая, чужая боль — так всегда бывает, когда та, кто рядом, вдруг хрупкая.
— Подвернула, — её голос сорвался. — Я смогу… нет, не смогу… чёрт…
Выстрел — ближе. Ещё ближе. Их свет — карманные фонари — теперь прыгал между стволов, золотые ломаные линии бегали по коре.
— Не спорь, — сказал я.
Я подхватил её на руки. Тело её оказалось горячим, худым, словно в нём не было ничего лишнего — только косточки, мышцы и воля. Она вцепилась в мою шею, уткнулась лбом в ямку у ключицы, и на вдохе я почувствовал — в этом запахе, смешанном из мокрых волос, дешёвого шампуня и её кожи — всё то, что делает жизнь чем-то большим, чем набор решений.
Мы пошли через деревья. Не «пошли» — я шёл, она была у меня на руках, а я слышал, как с разных сторон надвигается сетка — голоса, фонари, быстрые шаги. Я выбирал места, где мох плотнее, где корни не торчат, где я не оставлю глубоких следов. Ноги резало ветками, но это было хорошо: кровь на кожу — значит, жив.
— Алекс… — она шепнула, и в этом свистящем выдохе было всё: просьба, извинение, страх, надежда.
— Тише, — я прижал щекой её висок. — Ещё немного. Дальше — дорога. Нас ждут.
— Кто?
— Майк.
— Ты доверяешь ему?
— Больше, чем себе, — сказал я, и это было правдой. Он вытащил меня однажды с дна такой ямы, из которой, казалось, не вылезают. И он не задавал лишних вопросов. Это я ценил в людях больше всего.
Сзади затявкал кто-то из охраны — короткий приказ, сразу несколько лучей скрестились в воздухе. Я ускорился, чувствуя, как мышцы горят кисло-сладким огнём, как ноет старый шрам в боку. Селена молчала, но её пальцы сильнее сжались у меня на затылке, и на сердце от этого стало одновременно тяжелее и легче.
Мы вышли к просеке. Гравийная дорога, уходящая влево к старому мосту и вправо — к трассе. И чёрная, низкая машина, как тень, прижалась к тёмному силуэту кустов. Фары не горели. Только едва заметная вспышка поворотника — раз, другой.
— Тихо, — сказал я ей и поставил на землю, поддерживая за талию. — Держись за меня. Мы почти у цели.
Дверь машины приоткрылась. Изнутри — рука, знакомый силуэт за рулём, короткий кивок. Майк. Тот самый, кто давал мне оружие в юности и забирал его у меня в моменты, когда я становился слишком горяч.
Мы рванули к машине. И тут лес, как будто обиженный нашим бегством, споткнулся вместе с нами — щёлкнуло что-то металлическое, над головой лопнул воздух, как мыльный пузырь. Пуля ударила в багажник машины, белая искра прошила чёрный лак и осыпалась серебряной пылью на дорогу.
— Быстро! — Майк распахнул заднюю дверь. — Заходи!
Я втолкнул Селену в салон, прыгнул следом и, упав плечом на сиденье, сорвал со спинки сиденья ремень, зацепился. Майк уже нажал на газ. «Чёрная тень» вырвалась с места, как зверь. Шины шепнули о гравий, потом заскрежетали по асфальту.
В зеркале заднего вида — два луча фар, один чуть выше, другой ниже. Они перестроились, выбежали на дорогу и ускорились.
— Сколько? — спросил я.
— Две, — ответил Майк. — Возможно три. Без мигалок. Глухо идут.
— Оружие?
— В бардачке, — он кивнул. — И ещё под сиденьем.
Я щёлкнул замок бардачка, пальцами нащупал холодный металл. Пистолет лёг в руку как родной — весом, балансом, памятью ладони. Я проверил магазин, затвор, прислушался к знакомому металлическому вздоху. За окном фонари, как неоновая лента, разрезали ночь на равные куски.
— Пристегнись, — сказал я Селене. Она уже сидела, закрыв глаза, её грудь всё ещё вздрагивала от рывков, но губы сжались, и в этой тонкой линии я видел силу. Я хотел сказать ей тысячу вещей — о том, что я записал признания Лео, что у меня на груди, под тёмной рубашкой, пульсирует крошечный прямоугольник прослушки, где уже лежит его «я убил профессора» и Картеров смех, что это всё дороже любой бумаги. Но это — потом.
— Держись, — сказал я и опустил стекло.
Холодный воздух ударил в лицо, взъерошил волосы, сдул с языка вкус ржавчины подвала. Я высунулся, фиксируя взгляд на ведущей машине. Она шла плотно, без колебаний — водитель опытный. Вторая — держит дистанцию, играет в прижим. Это не мазки наугад. Это охота.
Майк резко сменил полосу, нырнул под грузовик, вышел на свободную дорожную кишку. В зеркале — те же два луча, не отстают. Он хмыкнул, едва заметно: «не дети». И тут он сыграл в свою любимую игру — притормозил на долю секунды, обманув их инстинкт, а потом снова вжал педаль в пол. Ведущая машина «клюнула носом», потеряла момент — и я в это мгновение выстрелил.
Не сериал, не кино. Пули не рисуют дуг. Ты просто видишь, как ветровое стекло противника покрывается паутинкой, и машина на мгновение теряет вектор. Я навёлся на левую фару — не чтобы «взорвать», а чтобы ослепить. Следующий выстрел — чуть ниже, в радиатор, если повезёт. Вторая машина, как занозой, упёрлась нам в борт, и Майк резко положил руль — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы их попытка «прижать» сорвалась в пустоту.
— Лесополоса справа, — сказал Майк — коротко, без интонации. — Выход на старую промышленную зону через милю.
— Принял, — ответил я и снова выстрелил.
Стекло ведущей машины треснуло окончательно. Она дёрнулась влево, зацепила край разделителя, искры срывались с днища. Вторая встала шире, пытаясь нас обойти. Майк усмехнулся в уголок губ, как хищник, и я знал этот смешок: он сейчас сыграет жёстко. Машина резко ушла вправо, по щебню, подняв за собой фонтан пыли и мелких камней, поднырнула под мостик и выстрелила в темноту старой промзоны, где фонари стояли через один и половина из них не работала.
— У тебя запись? — спросил он, не отрываясь от дороги.
— Да, — я ладонью проверил крошечный блок под рубашкой. — На двух носителях. Оригинал и дубль. Лео проговорился до костей. И Картер — тоже.
— ФБР?
— Как только скинем хвост.
Сзади — протяжный, злой вой двигателя. Они вошли в промзону следом. Здесь асфальт был хуже — рваные швы, выбоины, пятна масла. Машина тряслась, как зверь в клетке. Металлические силуэты заводских корпусов вставали по бокам, как монолиты. Пахло железом и старым углём.
— Алекс, — Селена коснулась моего плеча. — Не… не убийца. Ты не убийца. Прости меня. Прости, что верила ему.
Я не обернулся — глазом держал боковое зеркало, где из тьмы выползал свет фар. Но я услышал её — не ушами, кожей.
— Тебя обманули, — сказал я. — И меня — тоже. Но сейчас ты со мной. Это главное.
Справа хлынул узкий проезд между двух цехов. Майк туда и свернул. Колёса чиркнули по металлической решётке. В темноте впереди блеснуло что-то — цепь на воротах? Он не стал тормозить. Удар пришёл мягче, чем ожидалось — цепь сорвалась с крюка, ударилась о дверь, как хлыст, и мы проскочили.
Сзади машины снова заголосили. Один фарный луч не удержал ритм и врезался в бетонный столб. Треск, визг, запах вырванной проводки. Второй преследователь прошёл следом и почти встал нам на хвост.
— Слева — платформа, — сказала Селена, неожиданно чётко. Она смотрела вперёд, на тёмный массив с навесом. — Там тупик.
— Не тупик, — сказал Майк. — Сброс.
Я понял. Старый грузовой съезд к бывшей погрузке — узкая «горка», которая заканчивалась крутым спуском к боковой дороге. Опасно, но возможный выход.
— Держитесь, — сказал Майк.
Машина взвыла. Мы взлетели на платформу, слетели вниз, и секунду я думал, что у нас оторвутся амортизаторы. Но колёса упали ровно, продрали гравий, схватили асфальт. Сзади второй преследователь не решился — его фары, запутавшись, отступили, как рыба, которую вытолкнули из струи.
— Всё? — спросила Селена.
— На минуту, — ответил я. — Этого хватит.
Мы ушли влево, потом ещё раз, петляя по промышленному лабиринту, пока наконец не выскочили к полузаброшенной лодочной станции. Тёмная вода блестела, как чёрное стекло. Вдалеке гудел поезд. Небо слипалось от низких облаков, и редкий дождь начинал вновь колоть лоб стекла.
— Здесь сменим машину, — сказал Майк и показал подбородком на тёмный сарай. — Там «хетч» стоит, без номеров, чистый. Эту оставим.
— У меня мало времени, — сказал я. — Эти придурки не последние. Лео не бросает. И Картер — тоже.
— Знаю, — ответил Майк. Он заглушил мотор, на секунду слушая ночь, как охотник. — Но в лоб ходить — глупость. Дубль записей — при тебе?
— Да, — повторил я. Рука на автомате проверила маленький карман изнутри пиджака, под тонким слоем ткани. — Один флеш-модуль на мне. Второй — вшит в подкладку. Даже если они найдут один… им не хватит времени.
Селена разомкнула ремень, села ровно, и я увидел — в её взгляде нет прошлой растерянности. Там было что-то новое — уголь, который вспыхнул. Превратился в «да».
— Я с вами, — сказала она. — До конца. Даже если вы не хотите — я уже решила.
— Я всегда хотел, чтобы ты была рядом, — вырвалось у меня. Я сам удивился — слишком честно, слишком открыто. Но сейчас не было смысла играть. Мы и так уже всё поставили на стол.
Она улыбнулась — коротко, по-кошачьи, и это было как тёплая ладонь по моей груди.
— Пошли, — сказал Майк. — Не растекаемся.
Мы выбрались из машины. Ветер у воды был мокрым, нёс в себе запахи водорослей и дизеля. Я помог Селене выйти — лодыжка ещё ныла, она слегка опиралась на меня, но шла уверенно. В темноте покинутой станции возвышались силуэты катеров под тентами, а за сараем, о котором говорил Майк, действительно пряталась невысокая чёрная машина: невзрачная, старая, идеальная для тех, кому нужно исчезнуть.
— Секунду, — сказал Майк и достал из багажника магнитный блок. Присел, нырнул под бампер. — Я так и думал. Метка. Тёплая, значит, недавно поставили. Трекер.
Он отцепил плоский «блин», ловко, как будто всю жизнь чистил днища, и сунул его в полиэтиленовый пакет.
— Подарок друзьям, — хмыкнул он. — Бросим в грузовик, который уходит на юг, пусть покатаются.
— Ты знал, что Лео… — начал я и оборвал. Вопросы про «знал» всегда звучат глупо после того, как кому-то всё-таки удалось тебя разыграть.
— Я знал, что пахнет не чисто, — ответил Майк, будто прочитал мои мысли. — Но он всегда прятал мразь за улыбкой. Ты из тех, кто верит до конца. Ничего. Конец тоже бывает в твою пользу.
Я кивнул, глядя на воду. В голове складывался план, как спица за спицей: добраться до точки «Дельта», где у меня лежит запасное «чистое» устройство; оттуда — на встречу с агентом, которого я использовал для сухих сделок по корпоративным тяжбам, но который имеет очень конкретное имя в базе; он откроет дверь. Признание Лео — кровь на его руках, фамилии, даты, счета. Картер — сотрудничество, связка, цепочка перевозок под живыми компаниями, не подозревавшими, что их фронт забрали в аренду. Всё это в финале превратится в дело. Если доживём.
— Алекс, — Селена тихонько потянула меня за рукав. — Это ведь не только Лео. Там была сеть. Ты знал?
— Догадывался, — сказал я. — Но теперь у нас материалы. Этого достаточно, чтобы вырвать зубы. Может, не все, но те, что глубже.
— А если он… — Она не договорила. Я понял: «а если он ударит по семье». София, её мать, Аурелия, Десмонд. Я видел, как её лицо на миг стало белым — не от страха за себя. От страха за тех, ради кого она умеет сжечь собственные руки.
— Не даст, — я сказал это так, чтобы это было истиной. — Потому что сейчас он в другую игру играет. Он хотел нас расколоть. А мы — вышли.
— Не окончательно, — возразила она. — Он разозлится.
— Прекрасно, — я улыбнулся сухо. — Я люблю работать с эмоциями врагов. Они ошибаются чаще.
Мы пересели в «хетч». Машина завелась с первого раза, мотор порычал, как недовольный пёс. Майк сел за руль. Я — рядом. Селена — позади, на середине, чтобы лежать на два сиденья, если станет хуже ноге.
— Куда? — спросил Майк.
— Точка «Дельта». Потом — «А» через запад, — сказал я. — И включи радио на любой болтливый канал. Нам нужна городская какофония, чтобы раствориться.
Он включил радиоболталку — женский голос рассказывал про ночные дорожные работы, мужской шутил про бейсбол. Жизнь делала вид, что ничего не произошло. Я откинулся на спинку, закрыв на секунду глаза, слушая ритм двигателя, дыхание Селены, дробь капель по крыше.
Я думал о ней — не как о трофее или о долге, не как о шахматной фигуре, на которую поставили переоценённый коэффициент рисков, — а как о человеке. О том, как она держалась, как не позволила себе распасться прямо там, в подвале. Как открывала замок, пока наверху уже начинали перезаряжать оружие. У меня в груди было чувство, похожее на то, когда ты много лет назад прыгнул в ледяную воду — сначала сердце остановилось, а потом ударило так сильно, что ты понял: жив.
____
Была очень длинная глава, чёрт возьми, я сама не ожидала, конечно. Я вам очень благодарна что вы читаете и я вас просто обожаю😘