сНежная

Бабушка переступает порог папиной квартиры, крестится и тяжело вздыхает. В прихожей стоит резкий застоявшийся запах. Ольга морщит нос и прижимается ко мне боком. Я машинально глажу её по плечу и ловлю себя на странном чувстве благодарности за эту внезапную близость. Вчера сестрёнка весь день обижалась на меня и наотрез отказывалась идти со мной на горку без Лёши.

— Не разувайтесь, — тихо говорит папа и опускает взгляд, словно извиняясь за представшую перед нами картину. Проводит ладонью по затылку и делает шаг вглубь коридора, уступая нам дорогу.

— Отмывать и отмывать, — произносит бабушка осматриваясь. – Срам какой. При Лидочке бы никогда такого не было.

Упоминание о маме заставляет сердце болезненно сжаться. Бабушка права. При маме здесь всегда пахло чистотой, выпечкой, домом. Сейчас же квартира выглядит так, словно выдохлась и потускнела.

Телефон папы звенит писклявой мелодией. Он смотрит на экран и сбрасывает вызов.

— Опеть ета? — спрашивает бабушка, а папа согласно кивает. — Не вздумай принять её обратно.

Последние дни мачеха настойчиво пыталась помириться с ним, словно чувствовала, что мы договорились переехать в эту квартиру, потому что она больше, а бабушкину решили сдавать. Анна даже прощения просила, но папа остался непреклонным. Не знаю, что на него так подействовало. Возможно, лечение или то, что у Анны хватило наглости притащить в его квартиру левого мужика.

— В деревне, значит, плохо ей, — тихо ворчит бабушка, — ишь ты барыня.

Папа ничего не отвечает. Резко разворачивается и выходит из комнаты, задевая плечом дверной косяк, словно не рассчитав движения.

— Бабуль, — жалобно тянет Ольга, — не ругайся.

— А я чяго? — растерянно спрашивает любимая старушка.

Через несколько минут папа возвращается с ведром воды, растерянно ставит его на пол, словно не знает, с чего начать.

— Я… полы помою, — говорит он неуверенно.

— Каки полы? — удивляется бабушка. — С верхов надо мыть, полы в последнюю очередь.

Я выдыхаю и беру ситуацию в свои руки:

— Бабуль, ты тогда нами командуй, а то мы здесь до ночи провозимся.

Любимая старушка не теряется и шустро раздаёт нам указания. Мы послушно приступаем к уборке. Папа с Ольгой переговариваются и тихонечко смеются. Я же ничего не чувствую. Часть меня словно покрылась изморозью.

— Сколько можно? – в мои безрадостные мысли врывается ворчливый голос бабушки.

Она стоит возле подоконника, похлопывая по руке пыльной тряпкой.

— Что? – не понимаю я.

— Ты уже минут пять телефон протираешь, — бабушка задерживает взгляд на моих руках. — Решила тебя остановить, пока ты в нём дыру не протёрла.

Ольга с папой хихикают, а я растерянно смотрю на свои руки и понимаю, что задумавшись, даже не заметила этого.

Чёртов, Морозов, словно «заморозил» моё умение радоваться, смеяться без повода и чувствовать счастье оттого, что живу.

— Ты сама не своя последнюю неделю. Сколько можно? — не унимается бабуля.

— Бабуль, не надо, — прошу я почти шёпотом и перевожу взгляд на Ольгу и папу, которые стряхивают пыль с книг.

— Не чужие люди, — припечатывает бабушка. — Думаешь, они ничего не замечают?

— Ты стала другая, — поддакивает Ольга. – Это из-за Лёши? Он тебя обидел? Ты поэтому с ним не хочешь дружить?

Её вопросы загонят меня в тупик, и я растерянно молчу.

— Мне кажется, он хороший парень, — вдруг подаёт голос папа. – Сказал мне, что если я вас обижу, то… пожалею об этом.

— Разве ты не можешь его простить? — настойчиво спрашивает Ольга. — Ты сама мне говорила, дураков надо прощать.

— Я пойду, мусор выкину, — произношу я и сбегаю в прихожую, чтобы прекратить этот разговор.

Накидываю куртку, кое-как обуваюсь и, схватив заранее приготовленные пакеты, вылетаю в подъезд. Даже не замечаю, как оказываюсь у мусорных баков. Возвращаюсь в подъезд и замираю возле двери. В груди словно сжимается тугой узел. Наваливаюсь на стену, чтобы перевести дух и выждать время, чтобы Ольга забыла о неудобных вопросах.

На автомате захожу в телефон и листаю ленту новостей в социальной сети. Сердце ухает вниз, когда я натыкаюсь на заголовок, от которого волоски на руках встают дыбом:

Нападение в Резиденции

На фото: скорая помощь и полицейская машина. Я жадно вгрызаюсь глазами в текст.

Что скрывают владельцы Резиденции? Мы пытались разобраться в ситуации, но нас не пустили внутрь. Очевидцы утверждают, что в здании произошло нападение. Подробности неизвестны. Почему руководство не разглашает информацию и имеет ли оно к этому отношение?

Пальцы немеют так, словно я держу лёд. Судорожно набираю номер Лизы.

Гудок. Второй. Сердце колотится в груди.

— Да, — сонно отвечает она.

— Лиза, — с облегчением выдыхаю я. — С тобой всё в порядке?

— Да.

— Что у вас там случилось? Почему ты мне не позвонила?

— Ты же сама вчера попросила не напоминать тебе о Резиденции, чтобы лишний раз не вспоминать…

— Да, но это другое!

— Я сама толком ничего не знаю, — оправдывается Лиза. — Нас вчера долго шмонали перед входом. Карманы, сумки, всё выворачивали. Девчонки говорили, что днём приезжала скорая и полиция. Кипиш какой-то. Может, кто-то на склоне навернулся.

Я киваю, хотя она этого не видит.

— Ладно…

— Хочешь, посмотрю, что девочки с работы в нашем чате пишут? — предлагает Лиза.

Разум кричит, что я должна отказаться, отстраниться, не лезть. Но вместо этого выдыхаю:

— Да.

Ожидание кажется невыносимым. Время тянется вязко, тревога накрывает волнами. Меня знобит, ладони потеют, в голове крутятся обрывки последнего разговора с Лёшей. Я ловлю себя на том, что считаю вдохи, лишь бы не скатиться в истерику.

Наконец телефон оживает.

— Ты только не нервничай, — говорит Лиза.

— Лиза… — мой голос срывается. — Что случилось?

Я слышу её тяжёлое дыхание, словно она подбирает слова.

— Я почитала чат. Девочки сами толком ничего не знают, лишь предполагают.

— Говори уже!

— Пишут, что Лию уволили, и что она…, — Лиза делает паузу, словно сама не решается продолжать.

У меня холодеют пальцы.

— Кто-то написал, что… — Лиза запинается, — что она убила Морозова.

Мир вокруг меня затухает. Остаётся только пульс в ушах.

— Лёшу? — его имя едва выходит изо рта.

Колени подгибаются, сползаю по стене и сажусь прямо на холодный пол у двери. Меня накрывает вязкая пустота без дна.

— Снеж… — говорит торопливо Лиза. — Это не точно. Ты же знаешь, как у нас любят всё переворачивать. Приезжала скорая, полиция, но что там на самом деле, никто не знает.

Я почти не слышу её. Перед глазами всплывает Лёшин взгляд, когда я сказала, что люблю другого.

А если это было последнее, что он от меня услышал?

Меня накрывает дрожь, будто тело не выдерживает тяжести вины и начинает рассыпаться. Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять взволнованное дыхание, но это не помогает.

— Я ему наговорила… — шепчу я, не зная, слышит ли меня Лиза. — Я столько всего сказала… Лиз, если с ним что-то…

Горло сжимается так, что становится больно глотать. Глаза жжёт, но слёзы не текут.

— Снежана, послушай меня, — Лиза говорит мягче, почти шёпотом. — Ты не знаешь, что произошло. Может, он вообще не пострадал. Может, его там даже не было.

Но внутри меня уже разверзлась тёмная, сырая яма. Я падаю в неё снова и снова, цепляясь за мысли, которые режут меня, как острое стекло.

— Лиз, я перезвоню, — я скидываю и набираю его номер.

Абонент недоступен.

Сердце проваливается в бездну. Словно в вязкой пелене перезваниваю подруге.

— Лиз, он недоступен, — говорю я, пересиливая ком, застрявший в горле. — Я не могу просто сидеть и ждать.

— И куда ты собралась?

— Мне надо попасть в «Резиденцию», — я соскакиваю с холодного пола, чувствуя непреодолимую решительность.

— Как? Там такой шмон на входе!

— Собирайся, пожалуйста, ты мне нужна, — прошу я, — и пропуск с собой возьми.