сНежная

— Чёртов, Мороз! — шепчу в темноту комнаты и по уши натягиваю мягкое, как облачко одеяло, словно оно может спасти меня от кипящих в груди чувств.

Электронные часы на столе показывают половину седьмого. Свет от цифр режет глаза, напоминая, что я так и не уснула ни на минуту. Прикрываю веки, пытаясь провалиться в безмолвную темноту, но неприятное чувство сжимает грудь. Где-то глубоко под рёбрами царапается совесть, тихо, настойчиво, будто хочет выбраться наружу.

Сомнения не отпускают. Вчера сестрёнка весь вечер с детской непосредственностью щебетала о предстоящем катании на горках. С ним. А я слушала и понимала, что просто не вынесу ещё одной встречи. Поэтому написала Лёше, чтобы он больше не смел приходить к нам домой.

Сбрасываю одеяло, кожа моментально покрывается промозглыми мурашками. Тихонечко встаю, не в силах больше выносить давящую тишину. Накидываю халат поверх футболки и почти на цыпочках крадусь на кухню. Ёжусь от колкой прохлады. Кажется, папа забыл закрыть форточку на ночь. Вдыхаю полной грудью свежий воздух. Решаю испечь печенье, чтобы хоть как-то отвлечься от тревожного роя мыслей.

Запах ванили и какао постепенно заполняет кухню, смешиваясь с морозным утренним воздухом. Я яростно мешаю тесто, чувствуя, как пальцы тонут в тёплой массе, но мысли всё равно возвращаются к сестрёнке и Лёше.

Неужели он думает, что один поход с папой в клинику и дежурная забота сотрут ошибки прошлого? Неужели, считает, что достаточно подарить Ольге новенький набор LEGO и торт, и купить моё прощение?

Не дождётся.

Сама схожу с ней на горки.

Скрип половиц заставляет вынырнуть из мыслей.

— Ты чявой так рано соскочила? — бабушка останавливается в дверном проёме, поправляя халат и щурясь на свет.

— Выспалась, — бурчу я, концентрируясь на тесте.

— А чяго злая?

— Я не злая.

— А я не вижу, — хмыкает она, внимательно изучая меня.

— Бабуль, давай не будем, — прошу тихо, чувствуя, как усталость давит на мои плечи.

Она вздыхает, но больше ничего не говорит. Её молчание мягкое, понимающее, и от этого становится ещё стыднее. Она только недавно вышла из больницы, еле окрепла, а я огрызаюсь, словно подросток. Мне не хочется грузить ее своими душевными терзаниями. Они того не стоят. Не стоят даже бабушкиного мизинца. Нет! Даже бабушкиного волоса не стоят.

Любимая старушка заваривает травяной чай, и кухня наполняется густым запахом мяты и сухих трав. Пар поднимается лениво. Я раскатываю тесто, слушая, как скрипит столешница под скалкой, и стараюсь сосредоточиться на этом звуке. На мушке. На движениях рук. На чём угодно, но не получается.

Мысли всё равно возвращаются к Лёше. Я сильнее нажимаю на тесто, оно легко поддаётся. Если бы с людьми было так же просто.

— Не дави ты так, — мягко говорит бабушка. — А то жёсткое выйдет.

Я киваю, ослабляю руки, а внутри всё сжимается.

Мы вырезаем фигурки. Сердечки. Звёздочки. Я ловлю себя на том, что представляю, что будет, если сейчас он всё-таки придёт, если позвонит, если…

Нет. Я же написала. Он не придёт.

От этой мысли почему-то не становится легче.

Мы садимся за стол, пьём чай с баранками. Бабушка рассказывает что-то про соседку, про погоду, про больницу. Я киваю в нужных местах, улыбаюсь, но слышу её будто через воду. В голове снова и снова всплывает его лицо. Я сжимаю чашку сильнее, чем нужно. Горячий чай обжигает язык, но я почти рада этой боли.

Потом мы чистим картошку. Нож скользит, кожура падает в миску. Рядом с бабушкой дурные мысли наконец-то отступают, словно боятся ее мудрости и душевного света.

— Доброе утро, — в кухню влетает растрёпанная Ольга, сладко зевая, а затем улыбается так, словно сегодня праздник.

— Доброе. А ты чяго рано соскочила? — интересуется бабушка.

— Не рано, мне надо чай попить и собраться. Скоро Лёша придёт.

Сердце болезненно сжимается, словно его пронзили ржавой проволокой. Я отвожу взгляд, потому что знаю, что он не придёт.

— С добрым утром, — раздаётся за спиной папин голос.

Я вздрагиваю, картошка выскальзывает из пальцев и падает в раковину с глухим стуком.

— Не хотел напугать, — говорит он виновато.

— То никого, то всё разом, — бабушка качает головой. — А нук, Снежа, иди покель отседов, а то не развернуться, я голодных покормлю.

Я убираю нож, мою руки, и, пользуясь моментом, сбега́ю в комнату. Не хочу видеть, как Ольга будет ждать. Не смогу смотреть в её глаза, когда она поймёт, что Лёша не придёт.

Телефон внезапно оживает весёлой мелодией. На экране высвечивается имя подруги.

— Приве-е-ет! — выпаливает она так, будто улыбается во весь рот.

— Ты чего не спишь? — удивлённо спрашиваю я. — Ты же вчера работала?

— Работала, да. Я только домой пришла, — смеётся. — Вообще не могу уснуть.

— Ты пьяная?

— Да. Но не от алкоголя, — хихикает она. — Я сегодня опять танцевала для него! Он так на меня смотрел, ты бы видела. Словно пожирал глазами.

— Лиз…

— Всё, всё. Я вообще не за этим звоню. Ты сейчас сядешь!

— Что?

— Помнишь Вику? Ну ту, с ребёнком.

У меня внутри что-то резко сжимается.

— Такое не забывают.

— Так вот. Ребёнок не от Морозова.

На секунду я перестаю дышать.

— В смысле… не от Лёши?

— Вообще не от него. От охранника Лёши. Ну, помнишь такого… мерзкого, нос картошкой. С зубами такими… — она фыркает. — Фу, короче.

В голове резко становится слишком светло.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты бы видела, как Иван ему врезал, — хихикает Лиза.

— Какой Иван?

— Брат Вики, — я молчу, а Лиза продолжает: — который выгнал твою мачеху.

— Подожди. А как там оказался Иван?

Молчание. Потом смех.

— Он меня после работы встретил. Опять.

— Опять? Так вы сегодня гуляли?

— Да не гуляли мы! — сквозь смех отвечает Лиза. — Он просто прилипчивый такой. Болтает и болтает.

У меня в груди вдруг становится тепло. Слишком тепло. Словно внутри меня загорается огонёк непрошеной надежды.

— Ну ты даёшь, — тихо смеюсь я.

— Только ты пока не радуйся, ладно? — Лиза переходит на серьёзный тон. — Я ещё пока не выяснила, что у Морозова секйчас с Лией. Но я попробую узнать.

Напоминание о Лие, размазывает меня, как грязь по холодному асфальту, возвращая в колючую реальность.

— Лиз, не надо.

— Я же вижу, как тебе больно.

— Лучше сейчас перестрадаю. Чем потом он обманет меня ещё раз.

— Поняла, — наконец говорит она. — Сами разберётесь. Просто хотела поднять тебе настроение.

— Прости.

— Да всё нормально. Я просто устала. Попробую уснуть. Обнимаю.

— Обнимаю, — шепчу я и сбрасываю вызов.

Экран гаснет, а по щекам струятся непрошеные слёзы. Меня злит тот факт, что одно напоминание о нём превращает меня в мокрую лужу. Осознание того, насколько сильно я стала зависеть от него, царапает медвежьими когтями в районе сердца.

Стук в двери заставляет меня вздрогнуть. Сердце спотыкается в груди. В коридоре раздаются Ольгины шаги.

— Не может быть, — шепчу я и кидаюсь в прихожую, на ходу вытирая непрошенные слёзы.

Моё тело становится ватным, а ноги подкашиваются, когда я вижу его в прихожей. Он принёс с собой аромат морозного снега. Куртка нараспашку, а в руках огромный букет нежно-розовых цветов.

— Ты зачем пришёл? — мой голос звучит резко. — Я же тебе написала.

— Я ей обещал, — спокойно, но твёрдо произносит он, кивая на сестрёнку.

Ольга сияет, как начищенный пятак, а у меня в груди, словно взрывается баллон с кислотой.

— Выходи из квартиры, — тихо произношу я, но в моём голосе слышатся рычащие нотки.

— Снежа, ты чего? — испуганно спрашивает Ольга, и я понимаю, насколько глупо веду себя.

— Всё нормально, — Лёша протягивает ей букет. — Держи.

Я не даю себе времени передумать. Открываю дверь, выхожу в подъезд, но замечаю, как лицо Ольги меняется: улыбка сползает, а глаза становятся влажными. Это режет сильнее ножа.

Лёша встаёт напротив. Такой знакомый и такой чужой одновременно.

— Снежная… — он говорит так, будто боится спугнуть. — Хватит. Пожалуйста.

Я не отвечаю. Смотрю куда угодно, только не ему в глаза. На мрачные стены, на облупившуюся краску, на чужие почтовые ящики.

— Снежная, перестань, — произносит тише. — Хватит отталкивать меня. Давай поговорим.

— О чём?

— О чём угодно. Я всё объясню.

Я качаю головой. Медленно. Если начну слушать, могу сломаться. Мне нельзя верить его словам. Я больше не хочу собирать себя по кускам.

Он делает шаг и оказывается слишком близко. Я чувствую тепло его тела, и это почти невыносимо.

— Я же вижу, что я тебе не безразличен, — произносит уверенно, будто знает меня лучше, чем я сама.

Это отрезвляет. Я отшатываюсь и упираюсь спиной в холодную стену.

— Не смей, — говорю я дрожащим голосом. — Не смей решать за меня. Ты приходишь сюда, в мой дом, к моей сестре… Ты понимаешь, что делаешь? Ты лезешь в мою семью. Чёрт. Так нельзя.

— Я хотел бы стать её частью, — тихо говорит он и на одном дыхании выдает ошеломляющее признание: — Я люблю тебя, Снежная.

Меня словно ошпаривает кипятком. Я делаю вдох. Потом ещё один. В груди больно, но я собираюсь с силами и говорю:

— А я тебя нет, — мой голос хрипит от вставшего в горле кома.

Лёша замирает.

— Не любишь?

— Не люблю. Я в самом начале говорила тебе, что мне нравится другой, — я сглатываю сухим горлом. — Отстань от моей семьи. Для тебя в ней нет места.

Он смотрит на меня так, будто я ударила его словами. И мне становится больно оттого, что я это вижу.

— Ясно.

Лёша разворачивается и уходит. Каждый шаг, как удар по вискам. Я прислоняюсь лбом к холодной двери, слушаю, как звук затихает, и понимаю: сейчас мне придётся вернуться домой. Увидеть глаза сестрёнки, полные слёз и непонимания. Объяснять. Успокаивать. Мириться. А внутри будет только ледяная, оглушающая пустота, в которой эхом отзываются мои же слова: «Не люблю».

Самая страшная ложь, в которую теперь само́й придётся поверить.