сНежная

Я влетаю в здание больницы, стряхивая с волос холодные снежинки. Воздух пахнет лекарствами и хлоркой. Протягиваю паспорт дежурной женщине с тяжёлым взглядом и жду, пока она медленно выведет мою фамилию в журнале. Сердце колотится, словно я опаздываю на что-то важное.

Несусь по коридору к бабушкиной палате, сжимая пакет, который тихо позвякивает контейнерами с домашней едой и пахнет свежим печеньем. Его вместе с Ольгой, на удивление, готовил папа. Они вчера полвечера просидели за шахматной доской, смеясь и споря. Он выглядел живым и заинтересованным, словно гордился ей. Я чувствовала радость, что они нашли общий язык, и тревогу, а вдруг это лишь краткая передышка перед новой бурей? Пришлось успокоить себя мыслью, что после праздников его ждало кодирование в «Алкоклиникнет».

Открываю дверь в палату и замираю. Воздух вылетает из лёгких, будто меня ударило током. На тумбочке пылают яркие гортензии, слишком роскошные для этого серого больничного мира. Рядом с бабушкиной кроватью сидит Лёша.

Радость вспыхивает во мне огненным фейерверком, но тут же рассыпается, стоит мне вспомнить о его обмане.

— Ты что здесь делаешь? — мой голос звучит резче, чем я хотела.

Замечаю, как хмурится бабушка, и заставляю себя сбавить тон.

— Привет, Снежная, — тянет он бархатным голосом, от которого по коже бегут непрошеные мурашки.

— Снежана, — холодно поправляю я и смотрю так, чтобы он понял: он здесь лишний.

Я жду, когда Лёша засмущается и отвернётся, но он нагло рассматривает меня, прожигая взглядом. Надеюсь увидеть в его глазах хоть что-то похожее на раскаяние. Вот только для чего?

— Я, пожалуй, пойду, — мягко произносит он.

— Иди, — скрещиваю руки на груди.

— До свидания, — кивает он бабушке и поднимается. — Поправляйтесь.

Вежливый какой, так и хочется стукнуть и попросить перестать играть хорошего. Зачем он пришёл к бабушке? Зачем продолжает лезть в мою жизнь?

— До свидания, Алексей. Спасибо за гостинец, — мягко отвечает бабушка.

Я перевожу взгляд и только теперь замечаю на подоконнике фруктовую корзину.

Дверь мягко захлопывается за его спиной, и тишина накрывает меня, как одеяло. Я стою неподвижно, словно приросла к полу, пытаясь усмирить дыхание и бешеный стук сердца.

— Чегойт это с тобой? — поднимает на меня глаза бабушка. — Только что миловались, а теперь… Неужто разлюбила?

— Бабуль, он плохой. Он меня обманул,— выдыхаю я, прежде, чем успеваю подумать и ощущаю горечь во рту.

Во взгляде любимой старушки вспыхивает тревога, и я поспешно добавляю:

— Ты не думай, я с ним… ничего такого. Просто он наврал, что разнорабочий, а на самом деле оказался хозяином «Резиденции».

Я нарочно говорю лишь полуправду. Если бабушка узнает, что я копалась в исчезновениях девушек, устроит такой разнос, что мало не покажется.

— Это там, где ты работаешь? — уточняет бабушка.

— Ага, — киваю я.

— От все бы так обманывали, — вздыхает она, и в морщинистых глазах мелькают хитрые огоньки.

— Бабуля!

— Молчу, молчу. Дело молодое, сами разберётесь, — улыбается она уголками губ. — Но то, что он палату оплатил… о многом говорит.

— Это он сказал? — внутри меня всё леденеет. Словно наручники с глухим щелчком захлопнулись на запястьях. Теперь я у него в долгу.

— Тьху! Сама догадалась, — хитро тянет бабушка. — Как бы он тут оказался?

— И что он тебе рассказал? — сердце замирает, будто боится услышать ответ.

— А ты у него спроси.

— Бабуля, — я почти стону, чувствуя, как раздражение смешивается с бессилием.

— Что-то я устала, — неожиданно обрывает она и переводит тему: — Ну, давай, что у тебя там в пакете?

Я раскладываю еду на подоконнике: аромат куриного супа смешивается с запахом свежеиспечённого печенья, и палата на миг перестаёт казаться холодной. Рассказываю о вчерашнем вечере: об Ольге и отце, только хорошее. Сомнения прячу глубже, не хочу портить бабушке настроение.

Её глаза светятся надеждой и счастьем, и в этот момент мне страшно от мысли, что когда-нибудь мне придётся их потушить.

Прощаюсь с бабушкой и выскальзываю в коридор. Там пусто. Облегчение смешивается с горечью, потому что в глубине души я всё же надеялась, что Лёша меня дождётся. Бреду по коридорам, толкаю тяжёлую дверь и выхожу на крыльцо. Сердце сбивается с ритма.

В вихре снежной пелены стоит он. Волосы припорошены белыми искрами, куртка распахнута, словно мороза для него не существует. Его взгляд цепляет так, что колени предательски подгибаются.

— Нежная…

Лёша делает решительный шаг навстречу, кажется, ещё чуть-чуть и его руки сомкнутся на моей талии. Я резко отступаю. Лёд обиды жжёт сильнее ветра.

— Не подходи, — вырывается шипением.

Лёша замирает. Его взгляд становится, как у пса, которого выгнали, но он всё равно ждёт у дверей. Сердце болезненно сжимается.

— Я бросился в аэропорт сразу после твоего сообщения, — он говорит быстро, сбивчиво, словно боится, что я уйду. — Но рейсы отменили.

Его голос скользит под кожу, будоражит. Я отвожу взгляд и хватаю морозный воздух ртом, словно он может отрезвить.

— Посмотри на меня, Нежная…

— Не смей меня так называть, — выплёвываю я. — Думаешь, можно обмануть, а потом задобрить деньгами? Почему мне пришла такая огромная зарплата?

Он выдыхает, пар тает в воздухе.

— Деньги перевёл не я. Может, Василиса или Андрей. Похоже на него. Он всегда так извиняется.

— Извиняется? — у меня перехватывает горло. — За что?

— За то, что не разобрался. Я видел записи.

Я моргаю, не веря.

— Какие записи?

— Камеры. В кабинете Андрея. Доступ был только у меня. — Он говорит тихо, как будто сам боится признаться.

Снег слепит глаза. Прикусываю щеку, чтобы не вырвалось вслух всё, что крутится в голове.

— Я видел, что это не ты.

— Это была моя сестра. Я сама пустила её, дура…

Я отвожу взгляд. Стыд жжёт лицо сильнее мороза.

— Что с ней будет? — спрашиваю я.

— Она уволена, а дальше тебе решать. Хочешь, напишу заявление?

Неожиданная, дерзкая мысль вспыхивает, как искра в темноте.

— Нет. Просто дай мне копию видео.

Лёша смотрит на меня, словно не понимает.

— Дам. Но зачем?

— Дашь без объяснений?

Он медлит, а затем кивает. В глазах загорается робкая надежда.

— И, Лёш, — я смотрю на него серьёзным взглядом, — больше не ищи встреч со мной.

— Почему? — Слова рвутся у него из груди, а моё горло жжёт огнём, словно там застряли иголки.

— Потому что рядом с тобой я задыхаюсь, — шепчу сипло. — Мне отвратительно даже думать, что ты знал, что с девушками всё в порядке, но втянул меня в грязную игру. Как можно забавляться живыми людьми?

Он делает шаг вперед.

— Да, я облажался, но только потому, что хотел быть рядом с тобой, но не знал как.

Сердце глухо бухает в висках, пальцы немеют от холода. Я отступаю, потому что мне кажется, что если он приблизится ещё на сантиметр, то я рухну.

— Это не оправдание, — выдавливаю сквозь свинцовую тяжесть губ.

— Даю слово, этого больше не повторится.

Я качаю головой. Слёзы режут глаза.

— Я больше не верю.

Тишина звенит, как натянутая струна. Я смотрю мимо него, вглубь улицы, и тихо выдыхаю:

— Пожалуйста, просто отстань. Мне больно даже стоять рядом с тобой.

Ноги становятся ватными, но я разворачиваюсь и иду прочь. Снег скрипит под подошвами, а внутри меня поднимается холодное цунами.