Резиденция Морозова

Из комнаты доносится глухой звук телевизора. Сестрёнка смотрит любимые мультики, но не смеётся, как обычно. С самого пробуждения она ведёт себя замкнуто, словно отгораживается от мира. Её молчание громче любых слов. Оно скребёт по нервам, будто когтями, и от этого внутри меня образуется ледяной узел.

— Спасибо, что согласилась посидеть с Ольгой, — тихо говорю я, накидывая куртку. — Мне стало страшно оставлять её одну, поэтому позвала тебя…

— Не оправдывайся! Я всё понимаю, — перебивает Лиза.

Несмотря на ранний час, подруга стоит у меня на пороге, раскрасневшаяся от мороза, решительная и готовая помочь.

— Постараюсь недолго.

— Я бы лучше с тобой пошла, — произносит Лиза, вскидывая подбородок. В её голосе слышится напряжённая готовность. — Они бы у меня быстро музыку сменили.

— Спасибо, но мне будет спокойнее, если ты останешься с Олей.

Я порывисто обнимаю подругу, словно пытаясь подзарядиться её смелостью и решительностью, и отстранившись, направляюсь к двери.

— Разнеси их там! — летящая мне вслед фраза ощущается, как ободряющий пинок.

Я выхожу на улицу, и в первый раз за долгое время не боюсь идти к отцу. Тоскливая пустота, которая разъедала годами, больше не тревожит. Сегодня я не открытая кровоточащая рана. Сегодня я лезвие, готовое постоять за любимых людей. Во мне кипит холодная ярость, как тёмная река, скованная льдом.

Я добираюсь до остановки, цепляясь пальцами за ремешок рюкзака, словно он способен удержать меня от взрыва. Сажусь в троллейбус и смотрю в мутное, замёрзшее окно. Город дрожит в оранжевом свете фонарей, как старая киноплёнка.

Я проверяю телефон. Сообщение прочитано, но ни ответа, ни даже короткого «понял». Лишь глухая, тягучая тишина, разлитая между строк. Как ни странно, но меня ранит Лешино молчание. Хотя я сама попросила оставить меня в покое, и он послушался. Тогда почему где-то глубоко, под слоями гордости и разума, тлеет глупая, нерациональная надежда, что он не сдастся, объяснит, даже если не просят. Но Лёша молчит. Со вздохом убираю телефон и направляюсь к выходу из троллейбуса.

Подъезд встречает меня запахом сырости и несвежих тряпок. Подхожу к знакомой двери и стучу, но в ответ тишина. Стучу громче, и за дверью наконец-то слышится ворчание:

— Я тебе говорила ключи возьми! Опять спать не даёшь! Достал уже!

Ключ гремит в замке, словно цепи заключённого, и тяжёлые двери со скрипом отползают в сторону.

— Ты? – удивляется мачеха и пытается захлопнуть двери, но я подставляю ногу, не давая случиться этому. — Нечего тебе здесь делать! Убирайся, непутёвая!

В нос ударят кислый запах перегара.

— Чего припёрлась? — она поправляет на груди засаленный халат. — Бабка твоя в этом месяце уже всё отдала.

— Бабушка в больнице, — произношу я тихо, но в голосе лёд. — Зачем ты полезла к ней?

Лицо Анны принимает удивлённый вид, словно она не ожидала такого исхода.

— Да я же звонила тебе, ты недоступна была. Миленка сказала, что тебя уволили и платить ты нам больше не будешь…

— И поэтому ты пошла к ней?

— А что я должна была делать? — Анна начинает привычно заводиться. — Нам жрать нечего! Пусть твой папаша работу нормальную найдёт, а не в потолок плюёт! Я вообще к тебе пришла, а не к ней. Сама виновата, что тебя дома не было. Нечего шляться!

— Деньги верни, — твёрдо прошу я.

— Чего-о-о?

— Позови отца.

— Нет его! Иди отсюда.

— Не уйду, пока не поговорю.

— Иди давай! — Мачеха хватает меня за плечи и пытается оттолкнуть от двери.

— Руки убери! — мой голос разносится по подъезду, звонко и зло. — Или я полицию вызову. Пусть соседи на это посмотрят.

Анна дёргается так, словно её окатили холодной водой.

— Ты из ума выжила? — шипит она.

— У меня прописка в этой квартире! — я делаю шаг вперёд, нависая над ней. — Она моя так же, как и твоя. Я здесь не гостья.

Её лицо перекашивает от злости.

— Ты?! — фыркает она, но всё же пятится и, скрипя зубами, пропускает меня внутрь. — Угрожать мне вздумала?

— Как и вы мне. Я просила не лезть к бабушке? Просила по-хорошему?

Глаза Анны начинают метаться по прихожей, как крыса в клетке.

— Просила?! — она дёргает плечом. — Сама виновата!

— Да неужели? — я сдержанно улыбаюсь. — Знаете, что вас спасало раньше? Моя бабушка. Я боялась её расстроить, боялась, что у неё не выдержит сердце, что она снова попадёт в больницу. Но теперь бояться нечего, всё уже случилось, поэтому будем продавать не только бабушкину, но и папину квартиру. Я хочу свою и Ольгину долю. По закону.

— Ах ты, тварь! Совсем с катушек слетела?! — визжит она. — И как только совести на такое хватает? Родного отца решила без угла оставить?

— А то, что отец собрался продавать квартиру родной матери, это нормально? Я больше не буду молчать и смотреть, как какая-то змея забралась в мой дом и пытается лишить близких мне людей крыши над головой. Сунешься к нам, и я найму лучшего адвоката и сунусь к вам.

— И на что же ты наймёшь адвоката, дурёха? — Анна кривится в ехидной ухмылке. — Не зря тебя с работы-то пнули.

— Не переживайте, я уже нашла работу и получше той, что была, — вру я. — И сделаю всё, чтобы Ольга получила своё по праву. Вы здесь никто.

Я держу спину прямо, не моргаю и не отвожу взгляда. Просто смотрю на неё, холодно и бесстрашно. Пусть привыкает, я больше не собираюсь молчать и позволять манипулировать собой. Ведь благодаря ей я вынесла важный урок: с гнилыми людьми невозможно договариваться. Они не понимают по-хорошему.

— Ах ты… змеюка подколодная! — взвизгивает Анна и, осатанев, бросается на меня.

Я не успеваю увернуться, только поднимаю руки, её ладонь с силой удареят меня по щеке. В ответ я толкаю мачеху, не сдержав злости. Анна с криком налетает на тумбочку. Раздаётся грохот, на пол летят тюбики, пузырьки, флаконы, всё смешивается в безумной симфонии падения.

Мачеха, как бешеная, снова кидается на меня, но в этот момент за моей спиной раздаётся низкий, надломленный, но твёрдый голос:

— Что здесь происходит?

Мачеха отскакивает от меня, словно ошпаренная. Я оборачиваюсь. На подъездной площадке возле двери стоит он.

Мой отец.

Старая куртка, в руках пакет, лицо опухшее, но взгляд трезвый. Наверное, впервые за долгое время он не выглядит как привидение из прошлого.

— Вот, полюбуйся! — захлёбываясь злобой, мачеха ткнула в меня пальцем. — Доченька твоя пришла нас на улицу выставить! Долю, видите ли, захотела! Хочет нашу квартиру продавать. Драться со мной посмела!

Она машет рукой в мою сторону, словно я не человек, а нежданный таракан.

Молчание повисает в воздухе. Отец смотрит на меня, и я не знаю, что он сейчас скажет. Но впервые мне уже не важно. Я больше не прошу, не уговариваю и даже не молю. Я пришла защищать и, если потребуется, забирать.

Он смотрит на меня так, словно ищет в моём лице что-то знакомое, но не находит.

— Папа, — говорю я медленно, будто пробую слово на вкус. Горькое. Застоявшееся.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он неуверенно, словно вынырнул из долгого сна.

— Защищаю бабушку и Ольгу. Хотя это ты должен был защитить их! Защитить меня, чёрт возьми, но ты выбрал её, — Я киваю на Анну, которая с ненавистью и испугом смотрит то на меня, то на него.

Он моргает, словно мои слова — плевок в лицо, но не отводит взгляда. И я продолжаю, резко и чётко, не давая себе ни секунды на сомнение:

— Бабушка в больнице. Потому что ты разрешил этой женщине шарить по её карманам. Тебе плевать, как мы сводим концы с концами, пока ты тонешь в бутылке.

— Не ори на него! — вмешивается Анна, но я поднимаю руку, резко, как хлыст.

— Хватит. — Я предупреждающе смотрю на неё. — Ты больше не заставишь меня молчать и не выгонишь меня из моего же дома.

Отец потрясённо смотрит на меня и, кажется, дрожит. Его лицо сереет, дыхание становится прерывистым.

— Я... — начинает он, но замолкает.

Плечи опускаются. Отец выглядит намного старше, чем есть. Как будто на нём висит не куртка, а мешок с гнилыми воспоминаниями.

— Ты что, и правда хочешь продать нашу квартиру? — шепчет он. — Мама её очень любила.

Упоминание о ней вызывает во мне новую волну злости. Как он смеет манипулировать её именем! Упоминать её, когда ему выгодно, но не вспоминать, что именно мама оставила ему двух дочерей.

— Да, если вы ещё хоть раз посмеете тронуть бабушку или Ольгу. — Мой голос звенит, как металл.

Отец хмурится, и на лбу у него прорезаются глубокие складки. Он поднимает на меня тяжёлый взгляд.

— Кто её трогал? — спрашивает отец. — Ты о чём?

— Вчера твоя жена приходила к бабушке. Угрожала, что продаст нашу квартиру. Что сдаст Ольгу в детдом. После этого бабушку увезли на скорой. Хорошо, что она вообще выжила.

— Я? — Анна взвизгивает, защёлкав глазами, как бешеный хомяк. — Да она врёт! Я даже слова ей плохого не сказала!

— Деньги отдала быстро, — цежу я сквозь зубы.

— Какие деньги? — глаза отца блестят, он дёргает рукой, и в пакете что-то звякает.

— Видимо, на которые ты купил алкоголь. Это были деньги на лечение бабушки! Ты вообще в курсе, что твоя мать болеет? Или у тебя в голове только водка?

Он ошеломлённо смотрит на меня, а потом на Анну.

— Это правда? — произносит сухим голосом.

— Милый, ну ты ей веришь? — мачеха бросается к нему и цепко хватает его за локоть, словно тонет и тянет за собой. А он даже не предпринимается попытки оттолкнуть её.

Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Создаётся ощущение, что меня медленно вдавливают в липкий, густой асфальт. Я барахтаюсь, но уже по шею застряла в этой чёрной жиже.

— Милый? — повторяю я с горечью, которая жжёт язык. — Открой глаза. Посмотри, кого ты впустил в дом. Она вышвырнула твоих дочерей как мусор. А теперь ещё и старую женщину травит, твою мать. А ты? Что с тобой стало? Где ты? Где мой отец?

Он смотрит на меня, но словно не видит. Как будто в его голове идёт собственная война, где он уже давно капитулировал. Моё сердце сжимается, но не от боли, а от осознания. По-хорошему с ним не получится, кажется, этот человек пропил последнюю совесть.

— Слушайте внимательно, оба. — Я говорю спокойно, и в этом спокойствии чувствуется угроза. — Если вы ещё раз сунетесь к бабушке или Ольге, если откроете рот про квартиру, я заявлю свои и Ольгины права. Я пойду в суд. Я превращу вашу жизнь в такой ад, что вы ещё будете умолять меня остановиться.

Анна начинает громко смеяться, словно я рассказала ей весёлую шутку.

— Ах, какая грозная! Давай, судись с родным отцом! Всё равно ваша доля с гулькин нос. Где жить будешь? На улице?

Она поворачивается к отцу, прижавшись к нему, как змея, нашедшая тепло. Он смотрит на меня и молчит, словно принимая её сторону.

— Посмотри, что за гадюку ты вырастил, — цедит Анна.

Делаю шаг вперёд, на лице ни дрожи, ни слёз, только ледяная решимость.

— Я всё сказала, и я не шучу. — Мой голос кажется чужим.

Я перевожу взгляд на отца.

— Ладно, меня. Меня ты давно потерял, но ты бросил Олю. Забрал у неё надежду, детство, дом. Ты был ей нужен. Ты и сейчас ей нужен! Но ты выбрал её!

Моё дыхание сбивается, но я дожимаю последние слова сквозь подступившую к горлу горечь:

— Мама бы тебя никогда не простила. И я надеюсь… что она не видит, во что ты превратился. Я презираю и ненавижу тебя.

В воздухе повисает тяжёлая тишина, как после мощного взрыва.

Губы отца шевелятся, словно он хочет что-то сказать, но Анна перебивает его:

— Отец тебя вырастил, как у тебя только язык поворачивается с ним так разговаривать! Тварь неблагодарная! Вали отсюда!

— Отлично, я уйду, но если ты не успокоишься, встретимся в суде.

Я направляюсь к выходу, но за спиной раздаётся глухой голос:

— Подожди…

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Да что ты с ней возишься? — влезает мачеха.

— Дай сказать! — взрывается он. — Снежанна...

— Что?

— Я… не знал. — В голосе отца нет уверенности, только усталость. — Ты, правда… подашь в суд?

— Правда, — бросаю я и вылетаю из квартиры, разочарованная тем, что это единственное, что он услышал из всего разговора. Он даже не поинтересовался, в каком состоянии находится бабушка. Будто всё сказанное мной было белым шумом, не стоящим внимания.

Я вскакиваю на улицу и почти бегу, потому что только движение мешает развалиться прямо на глазах у прохожих. Покупаю в магазине фрукты и несусь к бабушке в больницу. И плевать, что сейчас неприёмные часы. Мне важно, чтобы бабушка почувствовала, что мы с Ольгой рядом, даже если между нами стены и капельницы.

— Можно передать для Ермолаевой? Сто шестая палата, — спрашиваю женщину на посту в сером, мрачном холле.

— Можно, подписывайте пакет и кладите на стол, — монотонно произносит она. — Так, Ермолаева, Ермолаева…

Она смотрит в старый потрёпанный журнал. Я хватаю ручку и печатными буквами вывожу фамилию на пакете.

— А Ермолаевой в сто шестой нет, — вдруг говорит она, и всё во мне замирает.

— Как нет? Что с ней? — слова отзываются в голове глухим ударом.

— Девушка, вы ничего не напутали?

— Нет…то есть… может быть, а вы можете посмотреть в других палатах? — умоляюще прошу я.

Она неодобрительно качает головой, но всё же смотрит в журнал.

— Ермолаева, Ермолаева…, — женщина снова скользит пальцем по списку, — есть в платной палате. Видимо, перевели. Что ж вы сразу не сказали?

— Как перевели? — потрясённо спрашиваю я, понимая, что у нас просто нет на это денег.

— Откуда ж мне знать, — устало произносит она, но, видимо, что-то улавливает в моём лице и чуть смягчается: — Пройдите, спросите у медсестёр, у нас в платные палаты в любое время можно. Только бахилы наденьте…

Я машинально хватаю бахилы и с усилием натягиваю их на дрожавшие ноги. Сердце бешено грохочет в районе горла. Меня терзают вопросы:

А что, если это не та Ермолаева? Что, если с бабушкой случилось что-то плохое?